Под сенью омелы

Смирнов открыл было рот, явно намереваясь что-то сказать, но затем махнул рукой и вышел из отделения, неразборчиво бурча себе под нос, что Аля приняла за нелицеприятное мнение об органах власти. Она со вздохом обернулась к сидящему на лавке и почесывающемуся маргиналу.

— Чесотка?

— Нет, нервное, – тот шмыгнул носом.

— Орлик, а ты можешь своего друга отсюда забрать куда-нибудь? Ну воняет же, е-мое, – сердито пробурчал Дюня, отвлекаясь от пасьянса.

— Ты смотри, какие мы нежные! – буркнул в ответ бомж.

— Ты мне еще поговори тут! – насупился Дюня.

— Кофе будешь, Федор Михайлович? – поинтересовалась Аля.

— Капучино ванильный, – с готовностью кивнул тот.

— Хорошо, иди на улице меня подожди, подыши свежим воздухом.

Достоевский поднялся с лавки и хихикнул:

— Где ты у нас свежий воздух нашла-то?

— Слушай, топай уже отсюда, философ, – Дюня начинал сердиться, – а то я сам сейчас санэпидемстанцию вызову.

— Ладно, иду-иду.

Бомж послушно потрусил на улицу, а Аля уставилась на дежурного.

— Что, Дюня, тяжелый день?

— Орлик, ты со своими друзьями доиграешься когда-нибудь. Никого поприличнее не могла найти?

— Чем тебе Достоевский неприличный? Между прочим, агроном.

— Агроном! – фыркнул Дюня. – У нас тут каждый суслик агроном. Что ж тогда такой ученый человек спит в коробке?

— Судьба у него непростая. А ты, Дюня, будешь орать по поводу и без, жена тебя тоже выгонит, и придешь к Достоевскому в коробку проситься.

— Типун тебе на язык, Орлик! – рассердился дежурный, отталкивая в сторону телефон.

Аля рассмеялась и направилась к аппарату с дрянным кофе, стоящему в коридоре. Вытрясла из карманов мелочь, себе сделала эспрессо, а Достоевскому химический капучино. Направляясь к выходу, она кивнула новому знакомому, с улыбкой безмятежно взиравшему на происходящее.

— Подождите немного, я сейчас с человеком поговорю и вернусь к вам.

— Ни в чем себе не отказывайте, – кивнул тот, не двигаясь с места, а у Али мелькнула мысль, что, возможно, парень просто не в себе. Но им она займется позже.

— Рассказывай, – предложила она маргиналу, выходя на улицу и отдавая ему кофе. Тот по-рыцарски придержал перед ней дверь.

— Вот спасибо тебе, добрая душа, холодно-то как.

— Я тебя предлагала дворником пристроить, – попеняла ему Аля, – дали бы жилье ведомственное. Утром поработал на свежем воздухе и целый день свободен.

— Не могу я в дворники, Аленька, я птица вольная, – обреченно вздохнул Достоевский.

Аля кивнула, соглашаясь, спор был давним.

— Ты зачем к дураку этому полез? Мало тебе в жизни приключений? – поинтересовалась она, вздохнув.

— Так я не к нему, сдался он мне, ничтожество надутое, – обиделся Достоевский.

— А куда лез-то?

— Пионы у него есть, редкий сорт – Пастель Элеганс, новинка селекции. Хотел себе кусочек от корня отщипнуть для своих экспериментов.

— Это называется «воровство», Федор Михалыч, – Аля сделала глоток горячего кофе и прикрыла глаза. – Попросил бы, может, он сам дал бы?

— Ага, дал бы! У этого жлоба снега зимой не допросишься! У него узбеки в теплице работают за еду, и ту два раза в день дают, между прочим. И куда только органы смотрят? – Федор Михайлович сделал большой глоток горячей жидкости и причмокнул губами.

— Ты мне поговори еще про органы, – строго осекла его Аля. – На кой тебе этот корень сдался?

— Так я же, Аленька, селекцией решил заняться.

— Вот эти твои кусты прошлогодние на стройке – это селекция?

— Она самая.

— А я думала, что ты коноплю там маскируешь, – слабо улыбнулась Аля.

С Достоевским она была знакома со школьной поры. Когда выгнанный за пьянку из сельскохозяйственного университета Федор Михайлович был пристроен дальним родственником учителем биологии в школу, где училась Аля. Там эта дружба и началась. Федор Михайлович благоволил к юной бунтарке, неспособной отличить пестик от тычинки, а та иногда покрывала его перед другими учителями, честно сообщая, что не закрывался вовсе Федор Михайлович в кабинете и не выпивал втихаря, он просто закрыл дверь, чтоб никто не помешал Але написать контрольную, которую она пропустила.

— Выведу прекрасный цветок, зарегистрирую, назову цветочек Аленькин. В честь тебя, между прочим.

— Не подлизывайся. – Аля наморщила нос, но сама идея ее позабавила. Она допила залпом кофе и выбросила стаканчик. – Больше так не делай. Вначале попроси, если тебе что-то нужно, или сдай бутылки и купи, в конце концов. Чтоб это было в первый и последний раз, понял? – строго предупредила бывшего учителя Аля.

— Ты ж меня знаешь, Орлик, – улыбнулся тот щербатым ртом.

— Вот именно, я тебя знаю, – вздохнула Аля. – Все, иди. У мамы спроси, может, у нее на даче растет что тебе нужно.

— Божественная женщина ваша маменька, Алевтина Сергеевна, – мечтательно протянул Достоевский, допивая кофе и аккуратно выбрасывая стаканчик. Затем, запахнувшись поглубже в грязный, источающий ужасный аромат тулуп, он, кряхтя, начал спускаться по ступенькам.

— Федор Михалыч, а ты скажи, тебе эта селекция зачем? Деньги думаешь заработать?

Мужчина обернулся, и Аля заметила, что его лицо зажглось изнутри, словно лицо матери, вспомнившей о любимом ребенке.

— Ну какие деньги, Аленька? Не все же про деньги в этой жизни. Когда-нибудь у нас здесь будет город-сад, а на клумбах я посажу свои пионы. И будет у нас весь город в аленьких цветочках.

— Город-сад, – криво усмехнулась Аля, которой такое романтическое определение показалось фирменной издевкой.

— Надо верить, Аленька, – покачал головой Федор Михайлович, – иначе зачем жить, если не верить?

Кивнув на прощание, он продолжил спуск по ступеням.

— К врачу сходи! А то загнешься раньше, чем у нас тут сады зацветут! – крикнула ему вслед Аля.

— Да кто ж меня к нему пустит-то? – грустно покачивая головой, Достоевский засеменил вниз по улице и вскоре скрылся в тумане. Аля смотрела ему вслед, пока его не поглотил туман, затем развернулась и открыла дверь в отделение, где столкнулась нос к носу с собственным руководством.

— Орлик! – Пал Палыч стоял возле дежурного и с ужасом смотрел на девушку, выглядящую так, словно она только что вылезла из болота. Рядом с ним стояли два журналиста – Даша с девятого городского канала и Игорь, главред местной газеты, ласково именуемой в городе «Вечеркой» еще с незапамятных времен. Оба взирали на Алю с неприкрытым удивлением. Пал Палыч, вспомнив о присутствии рядом прессы и покосившись на незнакомца, так и не двинувшегося с места и стоящего, прислонившись к стене со скрещенными на груди руками, взял себя в руки, непроизвольно вытянулся и заговорил чужим официальным тоном: – В смысле, Алевтина Сергеевна, что произошло?

— Неожиданная встреча с парой милых песиков, от которой меня спас прекрасный принц. – Аля мотнула головой в сторону незнакомца. – Разрешите, я руки вымою, Пал Палыч, а вы.. – Аля запнулась, пытаясь вспомнить официальное имя Дюни, – Андрей Семенович, пока попросите у гражданина документы.

— Да я и сам их предоставлю, – миролюбиво предложил тот и, достав из кармана удостоверение, протянул его дежурному. – Разрешите представиться. Подполковник Яворский Светозар Иванович, следователь по особо важным делам. Прибыл к вам для помощи.

— Е-мое, – оторопело выдала Аля, а Пал Палыч тут же включил строгого начальника:

— Алевтина Сергеевна!