По имени Ветер

В этот раз губернатор и начальник полиции улыбались уже не так приветливо, но сделали все, что было в их силах, чтобы оградить Яна Львовича и прилагающуюся к нему жену от ненужных хлопот.

Смерть Петра Алексеевича не вызвала сомнений и вопросов, кроме одного: что садовник делал в саду в такое время? Но тут объяснение дала сама Есения – она знала, что Петр Алексеевич хотел провести осеннюю обработку сада от вредителей и упоминал, что осталось всего несколько сухих дней, ему надо было успеть все закончить до того, как начнутся затяжные дожди.

Как сообщил полицейский начальник, вскрытие, проведенное уже на следующий день, показало, что садовник скончался от сердечного приступа. Как и Нина Сергеевна. Однако две смерти с промежутком в один месяц, произошедшие в одном и том же доме, навевали нехорошие мысли.

Есении было страшно появляться в поселке, она даже не могла наведаться к Ветру, ведь наверняка он тоже будет смотреть на нее как на преступницу. Словно это она убила и уборщицу, и садовника. Такая себе кровавая барыня или Червонная королева, устраняющая неугодных ей слуг. Скорее всего он больше не захочет иметь с ней дел.

Все эти тягостные думы не давали ей спать, хотя Маша, как обычно, делала все возможное, чтобы купировать приступ холода у хозяйки и попытаться хоть как-то согреть ее. На этот раз тепла, подаренного Есении Ветром, хватило ненадолго. Лежа под тяжелым одеялом, обложенная грелками со всех сторон, Есения стучала зубами и тряслась, словно собачка, больная чумкой.

Этот дом проклят. Их жизнь в нем проклята, они все умрут. Недаром ведь кто-то написал «Смерть» большими буквами на двери. Нет никакой надежды, что она сумеет все изменить. Что сможет сделать хоть что-то хорошее – внести свет, тепло, красоту. Развернуть жизнь в другом направлении. Она обречена. И Ян тоже. Их медленно затягивает ад, в который уже открылись двери.

Ян пришел в сумерках на следующий день после смерти Петра Алексеевича, и впервые Есении не хотелось видеть мужа. Неожиданно он показался ей абсолютным злом. Ведь в человеческой смерти он черпал вдохновение. Она целый день слышала новые мелодии, льющиеся из-под его пальцев, несмотря на приезд полиции и высоких гостей. Он лишь поздоровался с ними, бросил дежурную фразу, что готов ответить на все вопросы и помочь семье покойного, после чего удалился в концертный зал и продолжил писать, оставляя все бытовые моменты на откуп Есении и Маше.

Темнота забирала Яна, даря ему вдохновение. А что оставалось Есении? Лишь последовать за ним, ведь она тоже чудовище – в безуспешных попытках сделать лучше себе она готова заставлять страдать других. Впрочем, в страдания Ветра она не особо верила. Как можно верить в глубокую привязанность человека, чья дверь всегда открыта для малознакомых девушек?

Ян, словно бесплотная тень, скользнул в комнату и присел рядом с женой. Та не замечала холодного пота, который струился по ее лицу, не замечала сгустившихся сумерек и даже света луны, освещающего прекрасное лицо Яна.

— Метрополитен-опера хочет премьеру. Мне звонил Карл, он решил предложить им эксклюзив, и они согласились. Завтра пришлют возможный каст. Когда я закончу, сразу же вылетим к ним, – восторженно сообщил ей муж.

— Сей..сей.. сейчас.. – с трудом сквозь сведенные судорогой зубы прошептала Есения.

— Что? – Муж наклонился и поцеловал ее в мокрый лоб. Слегка поморщился. – Милая, это ты из-за смерти садовника так расстроилась? Это был сердечный приступ, тебе же сказали. Жаль, конечно, но..

— Замолчи, – прохрипела Есения, – давай уедем сейчас. – Ее снова сотрясла судорога, и она была не в силах говорить нормально.

Ян закатил глаза и встал.

— Милая, не говори ерунды. Ты умница, что привезла меня сюда, я тебе за это бесконечно благодарен. Здесь я наконец-то начал писать. И я обязательно закончу начатое, после чего мы уедем в Америку.

— Тебе.. тебе.. на меня плевать? – в отчаянии спросила Есения.

— Не начинай, милая, ты же знаешь, что нет. Все, что я делаю, я делаю ради тебя. – Ян направился к выходу. – Я лягу в другой комнате.

— Ты не ляжешь, – прохрипела ему вслед Есения.

Ян, уже взявшийся за ручку двери, обернулся и с удивлением уставился на жену.

— Что ты имеешь в виду? – слегка нахмурился он.

— Ты не ляжешь, ты будешь колоться, я вижу тебя там каждую ночь. – Глаза обожгло, словно кто-то положил на них два кусочка льда. Слезы бы очень помогли, но их не было. Они замерзли много лет тому назад. – В доме что-то происходит, Ян. Кто-то бьет посуду и пишет «Смерть» на дверях столовой.

— Что за дурацкие шутки? – нахмурился Ян, пропуская мимо ушей слова жены о наркотиках.

— Это не шутки. Если бы ты был в нормальном состоянии, ты бы заметил, что сюда приезжала полиция. Кто-то разбил посуду и написал «Смерть» на двери столовой, а спустя несколько часов Петр Алексеевич умер.

Есении удалось на короткое время справиться с дрожью. Она собрала все силы, чтобы выдавить из себя короткую тираду, после чего снова рухнула на подушки, и тело пронзила судорога.

— Вот как. Очень интересно, – хмыкнул Ян и, больше не говоря ни слова, вышел из комнаты, слегка хлопнув дверью, – высшая степень недовольства, которую он себе позволял.

И Есения приняла решение. Ей понадобилось еще несколько часов, чтобы его осуществить. Мысли о предстоящем придавали ей силы. Она дождалась, когда дрожь немного утихла. С трудом откинув одеяло, Есения встала и, держась за массивную кровать и за стены, направилась в душ. Температура воды была обжигающей, кожа немедленно покраснела, но Есения чувствовала, как ей становится лучше. Вернувшись в комнату, она тепло оделась, а затем, все так же держась за стены, чтобы не упасть, медленно вышла в коридор и направилась к комнате для рукоделия.

В старом доме просыпалась новая жизнь, невидимая и пугающая. Есения вдруг подумала, что теперь к голосам призраков, которые живут в этом доме, прибавится еще и голос Петра Алексеевича.

Она больше не могла здесь оставаться. Ей казалось, что еще одну ночь в одиночестве она просто не переживет, у нее остановится сердце, как у Нины Сергеевны и Петра Алексеевича.

С трудом распахнув окно, ведущее в сад, Есения переступила через порог и оказалась на улице.

С первым шагом в сад стало легче дышать, впрочем, ноги у нее перестали дрожать, только когда она открыла калитку и вышла на улицу.

Мысли о Ветре, далеком от музыки, гениальности, демонов и смерти, придавали ей сил. Она шла медленно и, как ей казалось, целую вечность. Приступ отнял у нее все силы, поэтому путь к дому Ветра занял у нее вдвое больше времени. Ей казалось, что холод отступил, впрочем, теперь она понимала, что это не так. Он лишь затаился где-то в уголке сердца – до нового приступа.

Во время подъема на третий этаж ей приходилось останавливаться через каждые два-три шага, чтобы отдышаться. Она вцепилась в перила и боялась их отпустить. Без опоры она точно упадет. Последний лестничный пролет показался Есении путем на Голгофу.

Подойдя к квартире Ветра, она прислонилась лбом к дверному косяку и отдышалась. После чего толкнула дверь – та была, по обыкновению, открыта. В квартире тихо играла музыка – инструментальная обработка известных хитов. В маленькой кухне на столе, который с трудом умещал двоих, стоял граненый стакан с водой, а в нем алела роза. Рядом со стаканом тарелка, прикрытая сверху другой тарелкой. Ветра не было видно и слышно. Возможно, он уже спал.