Тропы Афона

До приезда на Афон слово «милосердие» представлялось мне прежде всего деятельной помощью. Накормить голодного, посетить больного, поддержать скорбящего – всё это казалось очевидным исполнением евангельской заповеди. Однако жизнь рядом со старцами постепенно показывала другую сторону милосердия. Можно помочь человеку и остаться внутренне далёким от него. Можно произнести правильные слова утешения и при этом сохранить спокойную уверенность, что чужая боль не имеет к тебе отношения. Христос же не просто помогал людям. Он принимал их страдание в Своё сердце. Именно этому предстояло научиться и мне.

В одном из корпусов монастыря жил пожилой монах, уже несколько лет тяжело болевший. Возраст и болезни почти лишили его возможности самостоятельно ходить. Братия по очереди приходила к нему, помогала подняться, приносила пищу, читала духовные книги, оставалась рядом во время долгих бессонных ночей. О нём редко говорили. Его имя почти никогда не звучало на общих беседах. Но почему-то именно к его келлии чаще всего заходили старцы после богослужений.

Однажды игумен благословил и меня навестить больного монаха. Признаться, я немного смутился. Мне казалось, что я не умею разговаривать с тяжело больными людьми. Всегда возникал страх сказать что-нибудь неуместное, случайно причинить ещё большую боль или просто оказаться бесполезным. Иногда человеку легче выполнить тяжёлую физическую работу, чем молча сидеть рядом с чужим страданием.

Келлия находилась в старой части монастыря. Узкий коридор был наполнен запахом ладана и лекарственных трав. Через небольшое окно падал мягкий дневной свет. Когда я вошёл, больной монах лежал на кровати с закрытыми глазами. Возле него сидел старец, которого братия особенно почитала за его необыкновенную сердечную доброту. Он держал в руках чётки и тихо молился. Увидев меня, старец благословил, приложил палец к губам, предлагая сохранить тишину, и жестом пригласил присесть рядом.

Мы сидели молча довольно долго. За всё это время почти ничего не произошло. Больной несколько раз открыл глаза, с трудом улыбнулся старцу и снова погрузился в забытьё. Старец осторожно поправил ему подушку, подал немного воды, накрыл одеялом ноги, когда заметил, что ему стало холодно. Всё это совершалось так естественно, словно мать заботится о своём ребёнке. В его движениях не было жалости. Была любовь.

Когда больной уснул, мы тихо вышли во двор. Некоторое время шли молча по узкой дорожке между цветущими кустами жасмина. Наконец я сказал:

– Отче, мне кажется, что я совсем не умею утешать людей. Когда вижу чужое страдание, внутри появляется растерянность. Хочется найти правильные слова, но чаще всего никаких слов не находится.

Старец остановился и внимательно посмотрел на меня. Его лицо было удивительно спокойным, словно он уже много раз слышал подобный вопрос.

– А кто сказал тебе, что человеку прежде всего нужны слова?

Я задумался.

– Но ведь нужно как-то поддержать его.

Старец кивнул.

– Конечно.

Он немного помолчал.

– Только сначала нужно быть рядом.

Мы продолжили путь. Эти простые слова неожиданно открыли мне нечто важное. Действительно, всё время, пока мы были в келлии больного монаха, старец почти ничего не говорил. Он не объяснял смысла страданий, не убеждал терпеть, не пытался развеселить больного. Он просто оставался рядом. И этого, как оказалось, было достаточно.

Через некоторое время старец снова заговорил.

– Люди очень часто боятся чужой боли.

Он произнёс это без осуждения.

– Не потому, что они жестокие.

Старец помолчал перебрая четки.

– А потому, что чужая боль напоминает им об их собственной немощи.

Я поймал себя на мысли, что больше слушаю собственную совесть, чем голос старца. Мне стало ясно, что и моя растерянность происходила не только от недостатка опыта. Где-то глубоко внутри я хотел сохранить внутреннее спокойствие, избежать соприкосновения с тем, что причиняет страдание. Любовь же не умеет проходить мимо. Она неизбежно принимает на себя часть тяжести другого человека.

Я спросил:

– Но разве человек способен понести чужую боль?

Он посмотрел на цветущий жасмин, потом тихо ответил:

– Один – нет. Со Христом – да.

Он поднял на меня глаза.

– Потому что Христос уже понёс её прежде нас.

Мы снова замолчали. Эти слова были удивительно простыми, но в них открывалась сама тайна христианского милосердия. Мы не спасаем другого человека своими силами. Мы лишь позволяем любви Христовой действовать через нас. Именно поэтому милосердие никогда не становится тяжёлой обязанностью. Оно становится участием в жизни Самого Спасителя.

Старец медленно пошёл дальше.

– Знаешь, когда сердце начинает расширяться?

Я покачал головой.

– Когда перестаёт всё время жить своими заботами.

Он говорил очень спокойно.

– Пока человек постоянно слушает только собственную боль, ему трудно услышать другого. Но когда начинает жить Христом, в его сердце постепенно находится место для многих людей.

Эта мысль неожиданно выстроило в логичную схему всё, о чем я спрашивал на Афоне. Внимание освобождало ум. Покаяние очищало сердце. Смирение разрушало самолюбие. Благодарность рождала доверие Богу. И теперь всё это открывало пространство для любви. Оказывалось, что сердце очищается не только ради собственной молитвы. Оно очищается для того, чтобы вместить другого человека.

Вечером я снова зашёл к больному монаху. Он уже не спал. Мы почти не разговаривали. Он тихо попросил прочитать несколько псалмов. Потом мы вместе произнесли Иисусову молитву. Когда я уходил, он неожиданно взял меня за руку и очень тихо сказал:

– Спасибо, что посидел со мной.

На обратном пути я долго думал об этих словах. Ведь я почти ничего не сделал. Не сказал ничего мудрого. Не облегчил его болезни. Но, может быть, именно тогда я начал понимать, что такое милосердие. Оно начинается не тогда, когда человек способен решить чужую проблему. Оно начинается в ту минуту, когда он перестаёт бояться сделать чужую боль частью собственной жизни.

В ту ночь, стоя на молитве, я впервые просил Господа не только о себе. Перед внутренним взором один за другим проходили лица людей, которых мне довелось встретить на Святой Горе. Их радости, болезни, надежды, борьба постепенно становились близкими моему сердцу. И я понял, что молитва взрослеет тогда, когда перестаёт замыкаться в собственных нуждах. Она начинает дышать жизнью всей Церкви, всей человеческой семьи, которую Христос пришёл спасти.

Милосердие рождается тогда, когда человек перестаёт спрашивать, насколько чужая боль касается его самого, и начинает любить другого так, что его страдание уже невозможно считать чужим.

+

Глава тридцатая. Радость

.

Весна на Святой Горе никогда не приходит сразу. Она рождается почти незаметно. Сначала становится теплее ветер, потом появляются первые цветы среди камней, затем начинают зеленеть склоны, и однажды утром человек вдруг понимает, что мир вокруг уже совсем другой. Так же постепенно меняется и человеческое сердце. Оно редко замечает собственное преображение. Лишь спустя время становится ясно, что исчезла прежняя тревога, ослабла постоянная борьба с самим собой, а на её месте родилось тихое чувство, которое трудно назвать иначе как мирной радостью.

В то утро я проснулся задолго до удара в било. Монастырь ещё спал. Над морем лежала лёгкая дымка, и только восточный край неба начинал едва заметно светлеть. Я вышел за монастырские стены и медленно пошёл по тропе, ведущей к небольшой смотровой площадке над обрывом. В эти ранние часы Афон был особенно прекрасен. Казалось, сама природа ещё молилась своим безмолвием. Не было слышно человеческих голосов. Только где-то далеко шумело море, да из леса доносилось первое пение проснувшихся птиц.