Дети Раздора

9.2

Неко Касмар всё это видит.

Одна, недалеко от Форда Четырёх Драконов, её родного дома, она сперва подумала, что встретила какую-то безумную. Отверженная, выброшенная в глушь, оказавшаяся не мёртвой, а заражённой, — вполне разумное предположение. Существо казалось молодой женщиной, грязной от крови и сора, но не изморенной голодом. Живи ты в глуши и ешь дары этой глуши без предосторожностей, и глушь тебя возьмёт. Съест изнутри, как это делают малые ужасы. А не снаружи, — как это делают большие.

Одной Неко Касмар в этих лесах быть было не положено, только вот у неё было дурное чувство насчёт её товарищей по охоте. То, как они с ней не разговаривали. То, что тропы, которые выбирал Эллан, их старший, к хорошей охоте не вели. Настало Форду Четырёх Драконов время отдать миру своё, — так догадывалась Неко. Жертва. То, что ей никто ничего об этом не сказал, было указанием ровно на то, что именно собирались принести. Она знала, что там, в той стороне, есть старый камень. Из тех, что запятнаны кровью, поколение за поколением. Кончать вот таким образом в её планы не входило, так что она увильнула от группы и побежала. И вот тогда она встретила эту... тварь. Женское подобие, которое приняла попросту за какую-то Дичь. Из тех, кого лес не спеша дожёвывает.

Ружьё у неё было, палец на курке, ровно вопреки тому, как учат, но в тот момент любой встречный точно желал бы ей зла, так что сопутствующего никакого ущерба быть и не могло. Когда Дичь на неё двинулась, она попросту всадила в обречённое существо оба заряда. С этого места день Неко и начал становиться существенно хуже, потому что Дичь — это всё-таки человеческое тело, независимо от того, что там внутри гноится. То, что было выставлено на обзор рваными зияющими огнестрельными ранами, не походило на обычные внутренности. Это была какая-то деятельная штука, что уже принялась чинить повреждения, а женщина даже неудобства, кажется, не испытала.

Тогда Неко побежала прочь, обратно к дому, вопреки всему. Затем сообразила, что тварь за ней следует, так что бежать напрямик домой было, может, и не лучшим решением. Она повела эту штуку в танце. Она была быстрее, но существо не отставало, не сбавляло, не выказывало усталости. Ничего подобного она никогда не видала и не слыхала. Мир полон монстров, каждый год новых, но это, казалось, из совсем другого кошмара.

Иногда штуковина останавливалась, и Неко тоже замирала, наблюдая, из укрытия. Земля, похоже, причиняла ей боль, как будто это была вещь, до такой степени вне природы, что само прикосновение к миру ей враждебно. Порой она выглядела странно раздосадованной, но, когда отвлекалась, на её лице являлось жуткое воодушевление, искажающее черты такой яростью эмоции, что кровь выступала в углах глаз и рта.

Затем появился кабан. Только по случайности он не убил Неко первой, с учётом того, что она позабыла всю свою лесную сноровку, глядя на это гуманоидное чудо. Но кабан устремился к пришельцу, понёсся за ним, стал рвать, монстр против монстра. Человеко-монстр, кажется, тоже был не прочь сыграть свою партию, и в продолжительной вьющейся борьбе тот сгинул в кабаньей глотке.

Неко теперь стоит и смотрит, держит палец на курке. Она перезарядила оба ствола, но не думает, что этого хватит, чтобы этого монстра свалить. Жалко: явиться со всем мясом, что она сможет унести, — вот что могло бы вычеркнуть её из списка подношений. Купить ей ещё год безопасности внутри стен Четырёх Драконов.

Кабан водит рылом, трясёт массивной головой. Его пробивает дрожь. Голова у него поднимается, как будто пронзённая, маленькие глаза — широкие и круглые. Уши и щетина дрожат. Почти жалобный визг вырывается из глубины его бочкообразной грудной клетки.

Он начинает разваливаться.

Неко смотрит дальше. Хотя многое скверное она в своей короткой жизни уже перевидала, её желудок раздражается, и то немногое, что она сегодня ела, из неё выходит. Кабан растворяется, — щетинистая шкура отслаивается, сырые куски мышц соскальзывают. Выпадает глаз, жгуты за ним извиваются, как змеи. Его длинные челюсти разеваются, зубы дребезжат и рассыпаются, — целое гадание на причины его собственного разложения. Он визжал, но звук уходит в жидкое булькание, как будто жидкость сливается в пустоту. Одна конечность подкашивается, но, даже пока тело оседает к земле, кости уже расчленяются. Конечности, рёбра, позвоночник, — расходятся в большую кровавую мешанину мяса и белых голых окончаний.

Женщина встаёт из всего этого, цельная, невредимая. Ни следа того, где эти бивни её терзали и рвали. Даже клочки её одежды на ней держатся. Её кожа рябит, как вода, тронутая ветром, и почти вся кровь стекает прочь, простынями сходя с неё.

Она смотрит на Неко, прямо в глаза. В этом лице ужасная травма и мерзкое торжество, противоположные полюсы личности, силой сведённые вместе.

Она открывает рот. То, что выходит первым, звучит как древний Архивистский язык, на котором записывают свои истории. Затем идут слова, странно произносимые, искажённые, но узнаваемые: то, что "не человек", пытается говорить как человек.

Ни при каких обстоятельствах Неко не следует прямо сейчас развернуться и бежать обратно к Форду Четырёх Драконов, — не с этой штуковиной, готовой топтаться по её следам всю дорогу до дома. Но её терпимость к странностям мира достигла абсолютного предела, — и именно это она и делает.