Дети Раздора

Она предполагала, что придется прорезать себе путь внутрь, но масштаб беспилотных дронов ее обманул. Между скрученными лозами были зазоры, достаточно большие для человеческого тела. Хиерон закрепила на самом стебле страховочные тросы — на случай беды, для поиска обратного пути, — а Чессу оставила у точки крепления, просто на случай, если вся эта штука обернется каким-нибудь безумным непентесом. Развившимся, чтобы кормиться обильными гигантскими насекомыми, которые, несомненно, тоже как-то наладили себе жизнь тут, в жестком вакууме! Она сухо рассмеялась этой мысли — да еще и в открытом эфире, — а потом сгорела от стыда, когда спутники захотели узнать, в чем дело.

Полная чепуха, разумеется. Никаких букашек в космосе. Хотя у организма-бобостебля и было несколько симбиотических партнеров на клеточном уровне, во всех прочих отношениях он был единичен. Даже не единый вид, а единственная особь, растущая с бесконечно малой медлительностью. Возможно, она разрасталась вокруг талии планеты еще со времен Древних, тысячелетия назад, — и до сих пор так и не замкнула свой круг вокруг мира.

Она и Дол нашли зазор, достаточно большой, чтобы протиснуться в громоздких скафандрах, волоча за собой режущее и пробоотборное снаряжение. Они вошли в зелень.

Поначалу можно было работать двигателями и дрейфовать, просто подтягиваясь внутрь. Внутренняя структура была лабиринтом неправильных пространств. Крупные лозы толщиной в метры вились одна вокруг другой, связанные сетью тонких отростков. Всегда был вход и выход — здесь, где постоянное падение всей структуры вокруг мира означало отсутствие верха и низа. Однако движение внутрь означало убывание масштаба. Лозы делались тоньше, пространства — теснее. Довольно скоро они уже карабкались, сражаясь с зазорами, со своими инструментами. Довольно скоро дальше пути не стало.

Дол предложил на этом остановиться, взять пробы и счесть дело сделанным на славу. Хиерон приложила к своему любопытству лакмусовую бумажку и обнаружила, что оно все еще не удовлетворено. Это была не суть дела. Это было не откровение.

— Режем, — сказала она.

Они связались с Чессу. Внешняя листва на их вторжение не отреагировала, подтвердил он. Ни корчей, ни сжатия, ни иного не-растительного отклика не последовало. Никакого святотатства за осквернение этого солнцепоклоннического храма. Хиерон улыбнулась этой мысли. Еще одна особенность странного уединения — быть снаружи, в невесомости, в скафандре, когда единственная ниточка к другим людям — спасательный трос радио: воображение это и вправду здорово отпускало на волю.

Они достали резак. Взяли пробы прочного волокнистого вещества. Желто-бело-оранжевый сок растения выступал идеально круглыми шариками, которые разбивались о лозы и о скафандры и слишком уж медленно испарялись. Он застывал янтарем вокруг мест надреза так стремительно, что Хиерон задумалась, не удастся ли вывести из него новый герметик для корпуса. Это одно-единственное растение, эта единственная новая штука из всего нового мира, обещало обернуться целой фармакопеей новых научных достижений само по себе.

Они шли по пути наименьшего сопротивления, наносили структуре как можно меньше вреда — но всегда во имя движения внутрь.

— Видишь, как меняется структура? — спросила она Дол, когда они продвинулись еще метров на десять. — На что мы смотрим?

Они передавали изображения Чессу и всей научной группе на «Мардук». Органическое свивание лоз, казалось, уступало место иному роду упорядоченности. Больше листьев — здесь, внизу, где не было света, кроме их фонарей и тусклого зеленоватого солнечного фильтра, пробивавшегося сквозь слой за слоем растительной жизни. Листьев, которые образовывали стены, будто их снова и снова наслаивали вокруг чего-то. Структура из страт — внезапно, вместо плетения узлов.

— Режем? — спросила Дол. Хиерон уловила легкую дрожь в голосе — словно суеверный трепет.

— Режем, — подтвердила она. Вскрыть гробницу, — пришло ей на ум, но она раздраженно отмахнулась от этой мысли.

Они резали и прорезались насквозь. За стеной было пространство. Странная полость в самом сердце. Скелетные распорки и натянутые желто-белые нити держали все вместе, но неравномерно. Распределенные так, будто прочерчивали путь лабиринта, который в остальном исчез. Какая-то более грандиозная структура была изъедена, оставив лишь эти живые леса. Пространства, только что стеснительно тесные, вдруг сделались вокруг них огромными — так что вся зерогравитационная ловкость Хиерон снова могла проявиться в полной мере. Она могла оттолкнуться и парить сквозь эти сумрачные безвоздушные пещеры внутри Ядра.

— Что за черт? — пожаловался Дол; голос звучал совершенно издерганно. — Это вообще что такое?

Но Хиерон, аналитик, уже выхватывала закономерности. Видела, где скелетная структура свидетельствовала о существовании стен, отсеков, планировки, карты.

— О боже, — сказала она. — Это корабль.

— Что? — потребовала ответа Дол, а следом, наступая ей на пятки, требование Чессу, а мгновением позже — научной группы.

— Корабль. Это… негатив корабля. Корабль после того, как корабль убрали. — Ее собственный голос к тому моменту дрожал изрядно, но это, полагала она, было ей позволительно. — И у него все еще есть сердце.

Она указала, а потом ей пришлось буквально разворачивать Дол за плечи, пока они не стали смотреть в нужную сторону. Через все это странно поделенное пространство — еще один зажим огромных выбеленных листьев обхватывал что-то. Ядро Ядра. Средоточие тайны.

— Идем. — Хиерон уже летела к нему на двигателях, огибая распорки и нити этого места, предоставив Дол пробиваться следом. Как часто в науке доводится исследовать что-то совершенно загадочное — и обнаружить, что у него буквально есть одна-единственная точка, которая сулит все ответы!

Когда она села там, пути внутрь не было. Она ползала снаружи вокруг десятиметрового пучка лоз, как муха, ища ход к пиршеству внутри. Но это было ничего, потому что вот и Дол с режущим снаряжением.

— Ты уверена насчет этого? — только и сказала ее подчиненная, и Хиерон была уверена. В тот миг ею всецело правила потребность знать. Прямой встречный приказ капитана не смог бы ее остановить.

Внутренние складки листьев разошлись, и в этот самый миг она не понимала, что делает. О, не физическую задачу — та была ясна, — а смысл. Вскрывала ли она мавзолей Древних? Проводила ли кесарево сечение их чрева? И если второе — то что из него родится?

Как раз когда она уже решила, что вглубь пойдут сплошные слои растительной жизни, что на самом деле никакой тайны в сердце нет, — они прорвались.

Пространство, едва четыре метра в поперечнике. Камера. Она была права с самого начала: гробница.

Дол издала по радио тихий скулящий звук. Чессу настойчиво требовал сказать, на что они смотрят. Ему на дисплей шлема передавались те же изображения, но их было… трудно осмыслить.

По коже Хиерон побежали мурашки. Все было растениями. Что бы здесь ни находилось, растения захватили это, разрослись на нем, заместили его. Как бы этот процесс ни работал в те давние-давние эпохи. Но, проделав это, — в точности как сохранился остаток планировки внешнего корабля, — они сохранили и детали этого пространства. Странные очертания, воссозданные в свитых волокнах древней растительной жизни. Тела — как мумии, извлеченные из какого-то иссушенного захоронения, только тут остались одни пелены. Она различала отчетливые черты, даже лица, сохраненные в веществе растительной жизни, что проросла поверх них и в них. Четверо, сидящие лицом друг к другу в этом тесном пространстве. Ожидающие конца. Она нашла Древних — вот только слов для Бартилоу у них не было.