Дети Раздора

7.4

Зеркальные щитки, что защищали его глаза от вспышки лазера, откидываются, возвращая Катону полный охват зрения. Дальше — проверить, не вышла ли из строя Человек. Не то чтобы у Катона были проблемы в работе с Людьми: против них как вида у него предубеждения нет. Ладно, всё-таки у Катона есть проблемы в работе с Людьми, — но не больше, чем с большинством других. Меньше, наверное, чем с Осьминогами. Если честно, меньше, чем с работой с другими стоматоподами, в большинстве случаев. Собственно, тот единственный раз, когда он и значительное число его сородичей были направлены в одном направлении, они...

Он чувствует, как его тело сворачивается. Поменьше этого. Не время. Стоматоподы, как и Люди, могут стать жертвой нездоровых мысленных построений, что уводят их от должной готовности, — хотя фокус они теряют не так, как это умеют Люди. Какая-то часть Катона всегда включена, взведена, готова атаковать.

Мёртвые люди — люди со строчной, из эпохи ковчегов — создают сложное мысленное окружение. Он постоянно приглядывает за Алис на предмет признаков Человеческого распада, но она спокойна, — что Катон считает идеалом, а Керн, кажется, беспокоит. Растительная жизнь, гноящаяся в этой части ковчега, в основном притихла, но фасетки его глаз отслеживают каждое её мельчайшее подёргивание и сжатие. Корабль — организм, или, по крайней мере, колония организмов. Всегда есть риск заходить в такие места, но и перспективы тоже. Это как раз то, что и погубило злополучную экспедицию Хелены. В то время как самого его больше интересовало переигрывание прежних войн во внешних областях этой солнечной системы.

Они продвигаются, дрейфуют по центру грузового модуля, где всего несколько плетей, натянутых поперёк, мешают им продвинуться. Катону очень хочется перерубить каждую, потому что он может, и потому что они натянуты достаточно, чтобы вид отскока — та неотвратимая физика вандализма — сам по себе доставил удовольствие. Изобрети стоматоподы стекло, — и во всей их цивилизации не осталось бы ни одного целого окна.

Затем, когда они подходят к маяку, он видит следующее тело, и это Человек. Их звали Галеан, — и Катон не может вспомнить, полагалось ли им быть мужчиной, женщиной или какой-то другой опцией. Состояние тела вопрос не проясняет, потому что растения теперь их поглотили. Здесь бесновалась вегетативная кормёжка, и Галеан сейчас по большей части — лишь очертание Человеческого торса: голова и раскинутые руки, торчащие из большой мшистой шишки в стене, колонизированной чем-то напоминающим гриб и проколотой прощупывающими корнями-плетьми. Для человеческого глаза, вероятно, зрелище отвратное, но у сородичей Катона нет такого рода реакции на мёртвое. Алис демонстрирует какую-то человеческую эмоциональную реакцию, а это, кажется, подразумевает много коммуникации без транслируемого содержания, и Катон полагает, что момент для подобных поведенческих актов — крайне неудобный. Он делает в её сторону угрожающие жесты своими крупными конечностями, пока она не берёт себя в руки.

Корни вокруг них становятся всё активнее, — сложносоставное существо осознаёт их присутствие. Моргать Катон не может, но он опускает глаза с их прозрачного окна вниз, в скафандр, где пара незанятых меньших конечностей может протереть фасетки. В его поле зрения, куда бы он ни смотрел, вкрадывается какое-то мерцание. Оно танцует по растительности. Как будто эта слепая штука тем не менее сигналит визуально. Что объяснило бы её реактивность и было бы разумно в вакууме, но всё же выглядит странно.

— Ты фиксируешь пляску,

их слова? — уточняет он у Керн. Керн — «Нет». Алис — «нет». Он записывает игру света между растительными элементами и отправляет им, — в ядро ИИ и на дисплей шлема Человека. Они не видят, что он имеет в виду. Катон впервые здесь чувствует лёгкое беспокойство. Смертоносные среды — с этим он умеет обращаться. С личными сбоями — не так хорошо.

Он подрисовывает им искры и световых червей, — и они, разумеется, видят это на подправленных записях. Но ничто из этого не дает ему ответа, есть ли что-то в этом всём на самом деле или нет.

Мерцая или нет, жизнь вокруг них начинает натягиваться и напрягаться, так что он ведёт их дальше, к маяку. Они уже вышли из грузовой зоны и находятся во внутренних областях ковчега. Они проходят в более просторное помещение, где каждая стена — рассадник свитых друг с другом плетей, и они тянутся в невесомое пространство, как плывущие водоросли. Ясного прохода нет, — и Катон полагает, что часть их, по крайней мере, реагирует на прикосновение. К этому моменту лазер немного восстановил заряд, так что он ведёт огонь прицельно, пока заряд снова не иссякает, а затем полагается на режущие кромки, что скафандр придаёт его клешням. Быстрые выпады вперёд — ударить, перерубить, — и подёргивающиеся куски плетей уплывают прочь, как умирающие угри.

Следующие два тела они встречают вскоре после этого, — в считанных метрах от источника сигнала маяка. Двое пауков, — оба теперь всего лишь рассадники грибного нароста. Порция, Фабиан, — и он с трудом различает, где самка: тот пучок грибного изобилия чуть больше. Ни один из них не может считаться выжившим, а маяк ведь должен был выставить именно кто-то выживший. Значит...

— Мира жива, — говорит он Керн, методом исключения. — Разумеется.

Мгновением позже Алис эхом повторяет имя. До её изоляции она работала с Мирой. Собственно, её изоляция и означала: Мира продолжает работать с ней теми способами, которыми Катону лично работать неуютно.

Сама Керн ведёт себя относительно маяка неожиданно уклончиво, — а это Катону никогда не нравится. Его собственный вид сложных вычислительных систем не разработал, они в итоге позаимствовали технологию на муравьях у портиидов. Катон в курсе, что компьютеры старых людей разумными в действительности не были, но могли изображать её неплохо, оставаясь при этом всецело задаче-ориентированными. В глубине своей креветочной души он не убеждён, что эта идея хуже, чем что-то вроде Керн.

Часть оставшихся плетей теперь растёт с видимой ему скоростью. Мерцание в его глазах, весь этот странно сложный свет, поднимается до предельного накала.

 — Сейчас — скорее, — распоряжается он и отталкивается мимо мёртвых пауков к стене впереди, за которой находится источник маяка. Эта часть корабля более целая, на несущей инфраструктуре, которую растение не подорвало. Она глубоко изрезана и скручена корнями, но не до такой степени, чтобы уже не удерживать корабль вместе. И это открытие тревожное: Катон не понимает, где колоссальный орбитальный лес получил свою инженерную квалификацию.

На стене — сварочные метки. Кто-то недавно прорезал здесь путь современными инструментами портиидского типа, а затем запаял пролом за собой. Мира, должно быть, ушла в укрытие и включила маяк, но не могла с ними связаться, чтобы сказать об этом. Однако сигнал утверждает, что там есть жизнеспособный член экипажа, пригодный для эвакуации.

«Не понимаю. Они мёртвые или живые?» — спрашивает Алис. Затем идёт бессловесная приписка, сообщающая, что она всё-таки понимает. Можно быть вполне-себе живым — и при этом полностью одолетым какой-нибудь грибной заразой. Ничто из этого ни малейшего повода к оптимизму не придаёт, — но им нужно всё выяснить, и быстро. За их спинами обширное пространство отсека медленно сужается: плотно набитая хватка стен начинает распускать себе волосы.

Катон разглядывает сварной участок стены перед собой. Это металл, армированный, такая прочность рассчитана на то, чтобы выдерживать многократные перегрузки и нагрузки, возникающие при ускорении и торможении огромного по массе корабля. С другой стороны, он подвергся вакуумной эрозии, был предварительно ослаблен растениями, вскрыт Мирой, а затем вновь запечатан.