Дети Раздора

7.3

Странная мысль — особенно от неё. Но вот чему учит жизнь в изменчивом и нереальном месте: всегда есть другой путь. Лучший ли? Честно говоря, всё это переживание вызывает у Алис очень сильные физические ощущения в желудке. Внешняя поверхность ковчега, над которой они теперь скользят, не покоится. Корабль пробудился, или, во всяком случае, пробудилась заражающая его жизнь. Внизу, пока они беззвучно продвигаются, живая поверхность корабля свивается и разворачивается. Сейчас вяло, но с текучим, животным движением, из которого ясно, что здесь всё-таки происходит что-то большее, чем просто пружинные ловушки. Эта растительная штука, связанная с целым зелёным живым миром внизу, — сентиентна. В том смысле, что она ощущает свою среду, и обнаруживает их даже сквозь не-среду вакуума, которая не переносит ни вибраций, ни запахов, ни звуков. Их присутствие вызывает содрогание по всей огромной толще плотно переплетённой листвы, как будто они оставляют за собой след, подобно кругам на воде. Ветви покачиваются, папоротниковидные лопасти раскрываются, ползучие плети скручиваются, как гнёзда змей, — и всё это выцвело до бледности в нефильтрованном свете здешнего солнца.

— Чистый удар.

Достойно, без сомнений.

Есть ли у нас средства перерезать пуповину?

Алис моргает. Это Катон, потому что больше никто, пожалуй, во всей вселенной так не разговаривает. Или, во всяком случае, ничьи сообщения не переводятся вот в такой странный эддический стиль перевода, унаследованного от Миры. После того как она три секунды в полной непонятке относительно того, что имеет в виду стоматопод, Керн добавляет: «Он хочет перерезать стебель к планете».

— Зачем? — спрашивает Алис.

Керн отвечает не сразу, — но слова «потому что это Катон» повисают в пустоте. Собственно трос сто метров в поперечнике, свитый, как канатное плетение, едва виден за изгибом корабля, с большой зеленоватой дугой самого мира. Алис ждёт какого-то первобытного отклика изнутри. Это ведь воссозданная Земля, — не должно ли это что-то тронуть в её человеческом нутре? Не трогает. Она видела сотню планет из космоса, часть даже настоящих. Пресытишься.

— Что там случилось? — спрашивает она. Через корпус и растительность разом пробита рана. — Это что, кратер от удара или как?

— Нет.

По многим причинам,

большинство — очевидны.

Алис вполне и вполне поставили на место, судя по всему.

По её просьбе Керн выводит ей в поле зрения точку, чтобы обозначить местоположение маяка. Глубоко в корабле. Но ковчеги в большинстве своём строили вытянутыми, так что эта наружная вылазка экономит им и время, и риск. Они как раз почти у той точки внешней поверхности, что ближе всего к источнику сигнала внутри. Отсюда придётся входить, что неудобно, потому что строители ковчега не позаботились удачно поместить люк в нужном месте.

— Мы взяли с собой что-нибудь, чтобы... — начинает она, потому что, как выясняется, в этом номере она играет роль подстилающего партнёра.

— О да, — приходит на это мысль Катона, сопутствующая очень ярким свечением. Не от Катона: используемый им лазер её видимого спектра не задевает, а от растительности и корпуса внизу. Он выжигает в листве туннель, превращая ту в расширяющиеся облака пепла из мелких частиц, которые разлетаются, как взрывающиеся одуванчики или неяркие фейерверки. Затем невидимый луч встречает корпус, и она видит, как пластик и металл, уже проеденные корнями до дырчатости, ненадолго вспыхивают в яростном аутодафе, отслаиваются, открывая внутренние пространства корабля.

— Не бросай пока, — говорит Алис. — Продолжай резать.

— Резервы требуют восполнения. К тому же —

где радость в дистанции?

Так же побочный ущерб.

— Ладно. — Что бы она ни думала о второй строке этой строфы, третья была резонной. Возможно, тот маяк — не единственный выживший.

Они входят внутрь, и перед ней предстаёт великое множество не-выживших. Это был один из грузовых модулей, она понимает, снова знание приходит к ней, одновременно новое и всегда ей известное. Груз, — то есть люди. Некоторым из которых не довелось затем прожить счастливую жизнь на планете внизу. Примерно половина коек холодного сна всё ещё занята, в основном те, что в этом конце отсека. Точнее, все они заняты агрессивно-инвазивной растительной жизнью. Только вот в некоторых саркофагах корни нашли, чем пропитаться.

Если честно, вид почти нестрашный, — соображает Алис. Многого не разглядеть. Только смутные подсказки к человеческой форме, — да и те в основном сделаны из растительного материала, заменившего первоначальный. Только изредка — намёк на череп, глазницы, рёбра, лицо.

«Как ты?» — сверяется Керн.

— У тебя же есть доступ к моим показателям.

«Да. Меня беспокоит твоё отсутствие реакции. Вне ожидаемых параметров», — отмечает Керн.

— Всё нормально. Это... Над Имиром был корабль. Не заросший, как этот, но большая часть... людей всё ещё была на нём. Все давно мертвы, идеально сохранены. Я это видела. Это не...

Она останавливается. Чувствует, как что-то сжимает у неё в животе и толкает её сердце. Настоящее — вот слово, которого она не сказала. Она, великая дегустаторша ненастоящего, та, что видела чудовищность и чудесное сверх всего, что содержит настоящая вселенная. Только вот она сейчас только-только сообразила, поняла, вспомнила: тот корабль над Имиром был настоящим, все те люди были мертвы, — и это её накрыло. Мысль о таком большом количестве беспомощной смерти. Здесь — ничего, здесь, на этом ботаническом кругу орбитального ада. Половина отсеков тут вообще не были заселены, а всё остальное благопристойно завешено корнями, зеленью и плодовыми телами грибов. Но это всё — смерть. Дальняя родня её предков, эти люди, что достигли пригодного для жизни мира, и всё равно погибли.

«Алис?» — подталкивает Керн.

— Нормально, — грубовато говорит она. — Всё будет нормально.

И всё нормально, до тех пор, пока они не находят следующее тело.