Дети Раздора

5.6

Вскоре после — насколько вскоре? Время, только время, и никакой возможности сказать наверняка — её вывели из забытья. Неожиданно лишили её божественности. Наверняка у меня ещё есть время? Я не хочу назад! Назад к ним, — к её сотоварищам-извергам, дьяволам Хартленда, — которые терзали целую биосферу своими провалами и своим безумием. Но вот они — лица её собратьев, — отключающие её от кресла. Только вот что-то изменилось. За всеми их чертами мелькал какой-то новый призрак. Боги, у которых сносили святилища.

— Что? — спросила она у них. — Что такое?

— Война на Земле, — сказала Дорчесон. — Она подходит к концу.

В её голосе не было ни капли злорадства. Отсутствие этого злорадства Котт ощутила, как пропущенную ступеньку. Чем бы там ни было случившееся, последствия оказались достаточно велики, чтобы даже это несостоявшееся человеческое существо не могло больше прятаться за своим ощущением собственной значимости. В её словах было настоящее ошеломление. Может, не сожаление. Может, ни сострадания, ни эмпатии, ни печали, — но жуткое ликование ушло.

Это уже были не отдельные зверства, пожиравшие тот или иной город. Небо, полное ракет, орбитальные удары, поминутное расчленение Земли. Я не хочу слышать, — думала Котт. Пустите меня назад, чтобы я была Богом и забыла, что это происходит. Произошло. Было событием.

— Они уже в пути, — сказал Хартманд.

Звучало так, будто он это повторяет уже некоторое время. Его последователи, его культисты, его фан-клуб. Его колонисты, — летящие унаследовать тот Эдем, во что они пока Хартленд ещё не превратили.

— Новая Земля. Они прилетят. Через звёзды. Наши люди. Рай.

Он выдавил из себя улыбку. Улыбка была ужасная. Она сияла — освещённая только изнутри. Она была торжествующей.

— Мы победили, — сказал он остальным, — как раз в тот момент, когда последние голоса Земли перечисляли города, страны и континенты — финальный тотализатор цивилизации.

— Мы победили! — закричал Хартманд, — голос его отдался по всему командному узлу «Панкреатора». — Только мы! Никакой Керн! Никаких правительств! Никаких регуляций! Мы победили! Все, кто придёт после нас, будут жить по нашему образу — или не будут жить вовсе!

Ей показалось, что начал он неуверенно, всё ещё прикованный к тем чудовищным событиям, о которых они только сейчас узнавали, — но потом великолепно набрал разгон и вырвался. Из гравитационного колодца, каким была реальность, — в небосвод, освещённый исключительно его собственным видением.

— Мы — боги! — объявил он им, — и она увидела, как за каждым из их лиц загораются родственные огни, — как искры Хартмандова безумия поджигают всех разом. — Всё, начиная с этого момента, — это мы. Новое человечество, на новом мире, — управляемое нами. Наши принципы, наши желания. Кто ещё, кроме нас? Мы можем избавить вид от всей той чепухи, что тянула его назад. От всех тех идиотских идей. Прогресс! Наконец-то у нас может быть прогресс!

— Это ещё что? — сказал Милнер.

Трансляция с Земли смолкла — как она уже делала прерывисто, всё чаще и чаще. Обмены электромагнитными импульсами, отключения питания, информационная война. Сейчас всё снова замолчало, так что слова Хартманда разнеслись в возникшую тишину, — но приём всё ещё шёл. Новая передача с Земли, жадно всосанная их электронными ушами.

— Домус, — сказал Милнер, — это что?

Голос его дрогнул — что обычно он держал наглухо забитым, когда рядом Хартманд. Великий Человек — с открытым для очередного зажигательного витка риторики ртом — уставился на него.

— Я... — сказал Милнер.

— Я... — эхом откликнулся Домус, — ложная декларация индивидуальности, — последнее, что надзирательная система когда-либо произнесла.

Свет погас.