Дети Раздора

— Вот это, — говорил Хартманд, — новая Земля.

Он делал ту самую свою штуку, — изображал государственного мужа, — при том что аудитория состояла всего из троих, а Пил сидел в кресле Смыкания. Подбородок Хартманда был поднят, глаза сощурены, — будто он вглядывался в какой-то отдалённый горизонт судьбы. Или у него внезапно развилась близорукость.

— Они прилетят — те, кто исполнен надежды, кто отверг безумия породившего их мира. Прошатые и кающиеся, ведомые сквозь звёзды слухом о том, что мы здесь построили. Из руин старого мира — за легендами о наших свершениях. Они станут нашим народом и заживут в раю, что мы для них создали. Верующие — вот кем они будут. — Он заставил свой голос слегка дрогнуть натужной искренностью. — Никого из тех, кто следовал за той шарлатанкой Керн. Никого из сомневавшихся в нас. Только истинно верующие, — те, кто хранил наши имена в своих сердцах. Те, кто понимает истинный гений. Те, кто готов принять будущее человечества среди звёзд.

Котт к этому моменту слышала всю речь уже трижды. Хартманд, кажется, не вполне отдавал себе отчёт, что повторяется. Речь эту сорвало какое-то очередное известие с земных передач. Ещё один грандиозный террористический акт, ещё одно объявление военных действий, — активная война движется вглубь от периферии солнечной системы. Сжимается, как кулак, — поглощает колонию за колонией, приближаясь к Земле.

К этому моменту у неё был готов и собственный комментарий, разворачивающийся в такт самой речи. Просто чтобы не сойти с ума. Декодируя грандиозную риторику Хартманда, пока она не сводилась к: Они будут в отчаянии, а мы — у руля. Разумеется, это должно было бы её совершенно устраивать, — если бы Хартманд не собирался быть у руля больше неё. Но у Котт всё чаще случались неприятные вспышки ясности — о её сотоварищах, о проекте и о ней самой. Ухмылка не соскальзывала, но за зубами у неё была гниль. Её постоянно подташнивало, — и это ничего общего не имело с орбитальной механикой.

Трёх городов, которые она вспоминала не без нежности, больше не было. Точнее, их не было уже десятки лет. Всё это время они были мертвы, — а они только сейчас об этом узнавали. Задержка во времени, казалось бы, роли играть не должна была, — но каким-то образом всё становилось от неё только хуже. Как протянуть руку, чтобы тронуть кого-то за плечо, — и увидеть, как рука проходит сквозь высохшую кожу мумифицированного трупа.

Она хихикнула. Остальные приняли это за веселье. Хартманд, возможно, решил, что она над ним издевается. При обычных обстоятельствах она бы над ним и издевалась, — она даже жалела, что не издевается. Но это был просто отвратительный непроизвольный звук, вытолкнутый её собственным нутром, — либо так, либо кричать.

У неё случались очень краткие моменты объективности, в которых она понимала природу проблемы. Дело не в них. Дело не в этом нелепом наскоро сколоченном фальшивом мире, вокруг которого они висят на орбите. Дело в ней. В том, что ей начало быть не всё равно. Как будто в её голове разболтался какой-то провод и замкнул на дефектном контакте. Никому другому не было — уж в этом она была абсолютно уверена. Хартманд тщеславен, Дорчесон мстительна. Милнер — благодушно-канцелярский, гонящийся за новостями от события к событию и, кажется, ни разу не осознавший, что за ними — реальные люди, — или же что они не могут крутиться по кругу вечно, — потому что люди — это ресурс, который заканчивается, как только сбросишь достаточно бомб. А Пил — связка расхлябанных импульсов; желание посмотреть, что будет, если...? Самый безумный из безумных учёных. Мы теперь боги! Живи, творение моё, живи! На этом фоне её внезапный ракурс, увечное лезвие эмпатии, — было патологией. Ей стоило бы медикаментозно себя от этого избавить. Наверняка есть что-то, что вернуло бы ей должное равновесие. Социопатия — вещь естественная и здоровая, — учитывая, какого сорта общество ей досталось.

К этому моменту заканчивалась смена Пила, и очередь садиться в кресло приходила Хартманду, — только вот, — заявил он, — он никуда садиться не собирается.

— Мы вот-вот получим от них весть, — сказал он своим сотоварищам, включая Пила. — От моих людей.

Он имел в виду колонистов, тех, о которых был уверен, что они уже в пути. Отправившихся задолго до событий из последней порции передач, — по указаниям и посулам, которые он заготовил перед отлётом с Земли. Небольшие сплочённые кружки́ фетишистов богатства и культистов прогресса, — те, кто ему поклонялся и кормил его эго. В точности та подобострастная разновидность прихлебал, которой Хартманд хотел заселить свою новую Землю. Только вот сигнала не было. Ни один кланяющийся до пола наёмник не наводил передатчика на ту часть неба, куда улетел их тех-бог, чтобы сообщить: Мы летим, о повелитель! Котт это наводило на мрачные предположения — или насчёт Земли, или насчёт репутации Хартманда там; но сам Хартманд ничуть не смущался. Есть враги, — объяснял он. Полно врагов, среди сцепившихся друг с другом клубков земных фракций, — тех, что попытались бы такому исходу помешать. Может быть, даже сама завистливая Аврана Керн, — чьи собственные проекты терраформирования сейчас, несомненно, уже провалились и мертвы. Последователи Хартманда отправились бы молча, без предуведомлений. И только когда отойдут от Земли достаточно далеко — тогда и подадут сигнал. Тогда и сообщат ему, что они в пути — становиться послушными маленькими крепостными в его внесистемной вотчине. Они не забудут его — их вдохновителя, их новатора.

Котт слушала — и просеивала его слова в поисках самопознания. Не блеснуло ли меж песчинок несколько золотых крупиц? Не было ли какая-то часть дрожи в его голосе не сфабрикованной эмоцией, а настоящим отчаянием?

Практический итог был тот, что кому-то другому придётся отсидеть в горячем кресле смену за Хартманда, — и Котт вызвалась быстрее всех.

Как окунуть голову под воду. Странный покой, какого мир наверху — тот, к которому было прикреплено её тело, — обеспечить уже не мог. Изоляция, вроде бы величайшее проклятие для заключённого, — только вот большинству заключённых не приходится делить консервную банку с четырьмя психопатическими техно-магнатами. Она погрузилась в живую замысловатость Хартленда с жуткой яростной жаждой, чтобы та её одолела. Раствориться в её сложных взаимодействиях. Стать миром, а не собой, — потому что быть Рединой Котт становилось всё меньше и меньше тем, чем ей хотелось бы быть. Возможно, они могли бы устроить систему так, чтобы тот, кто в Смыкании с биосферой, терял ощущение самости. Направлял бы своё творение без колючего вмешательства эго. Так — несомненно эффективнее. Только это было бы для любого из них анафемой. Они прежде всего — они сами, а назначение остального космоса — служить единственному их алтарю. Никому не подчинённые, вершина пирамиды, альфа и омега иерархии потребностей. Никаких управляющих — только короли.

Когда ты Бог, время оценивать трудно. Огромная когнитивная широта биосферы его выравнивает. Она могла растянуть мгновение в вечность, — а могла позволить дням мелькать мимо, как ласточкам. Так что сказать, сколько она была "погружена", когда поняла, что что-то не так, — невозможно. Над Эдемом нависла тень. Огромная темнота внутри информационного пространства биосферы, отгороженная от неё, запретная.

Она была занята мозговым эквивалентом купальщицы, качающейся на волнах в тёплой воде. Пыталась дать чудовищным напряжениям своего реального положения впитаться в мельчайшие движения жизни и смерти. Давала своему собственному эго расплыться по краям, — назад к природе, пусть даже к этой странно-неестественной её версии. Но что-то было не так. Загрязнение в воде, пятно внутри мира. Она сосредоточилась и почувствовала давление, отталкивающее её от тех областей, к которым у неё, дежурного Бога сейчас на смене, должен был быть свободный доступ. Места, куда она не могла заглянуть или войти, — из которых исходили решения, которые принимала не она, — обнаруживаемые лишь по расходящимся от них ряби́. Новый маршрут для жуков — пролезть обратно и потревожить сны Хартманда.