Дети Раздора

Глаза Алис косятся вбок и пронзают подводный сумрак (с остротой, чуждой человеческим глазам под водой, — ещё модификация), — пока не упираются в Катона. Его креветочный силуэт совершенно неподвижен, — за исключением непрерывного волнообразного движения конечностно-жаберных элементов под его более креветковой задней частью. Он же не мог нас слышать. Керн сказала, что мы на закрытом канале. Она даже не может понять, конкретно на неё ли направлены его глаза, — потому что эти многогранные искрящиеся шары направлены на всё сразу. Ещё один обрывок случайной памяти возвращается домой — как задиристый кот: Катон видит великое множество вещей значительно лучше, чем даже усиленный человек. Возможно, он видит и движения её челюсти, когда она субвокализирует. Слова Керн скрыты, но, вероятно, он способен немного считать её собственные — достаточно, чтобы уловить контекст.

— Ладно, — говорит она. — Это не моё дело.

Она помнит внутренний сжим его сегментированного тела, случайные знаки... смущения. Господи, ты что, играл в оловянных солдатиков, а что-то тем временем случилось со всеми остальными? Очень человеческая интерпретация, — только вот она не уверена, что она не самая точная.

Она не может уйти обратно в кокон — у того больше нет структурной устойчивости, чтобы её удержать. Керн, однако, показывает ей, как закрепиться на стенках. Дай кораблю нужную команду — и он кальцифицирует несколько бородавчатых узелков на своей в остальном студенистой внутренней поверхности. Будь она осьминогом, она могла бы просто приклеиться. Как Человек, она пользуется каким-то полупрозрачным нитевидным клейким веществом, чтобы прикрепить одно запястье, — и предоставляет себе плавать в циркулирующем течении воды, которое корабль генерирует, чтобы не было застоя в невесомой полости. Первые пять минут это глубоко дезориентирует. Затем её тело спонтанно вспоминает, что оно к этому абсолютно привыкло, — и что это лучше, чем гравитация и кровать, в любой день недели. В этот момент что-то у неё в мозгу распознаёт, что ей хочется спать, — и восстанавливает в ней соответствующий нейрогормональный баланс, чтобы это произошло. Часть терапевтического пакета, вероятно. Она уже не помнит.

У неё есть искренний страх, что, когда она проснётся, всё снова обнулится. Она ничего не будет знать ни о себе, ни о своём окружении, — плюс дополнительная травма разъятой грудной клетки, которая старается изо всех сил зажить и станет ещё одной неприятной загадкой, которую придётся отпирать её обнажённому мозгу.

Сломана. С оценкой Керн не поспоришь. Хотя — последняя мысль, обещает она, — прежде чем сон её накроет, — она полагает, что и эту Керн назначили на эту должность потому, что данный конкретный экземпляр — сломан ровно так же, как и любой из них.

Ничего хорошего это не обещает.

Она засыпает.

Она просыпается. На мгновение это, действительно, всё исчезло. Настолько, что она даже не помнит, что боялась именно этого. Она слишком занята тем, что напугана тем, что ничего не знает, — почти немедленно после этого тем, что тонет, — а затем тем, а какого чёрта не так со всем скелетно-мышечным устройством её грудной клетки. Словно потеряв терпение с этими повторами, цунами воспоминаний пробивает оба полушария её серого вещества, — и она внезапно знает всё.

Мгновение спустя прилив уходит, и она понимает лишь то мизерное количество вещей, которое понимала, засыпая. Контекстуальный сдвиг настолько ошеломляющий, что она пытается ахнуть, — и, разумеется, не может. Хотя достаточно её внутренней структуры уже восстановлено, чтобы она получила серию похожих-на-боль предупреждений — не делать так больше до дальнейших распоряжений.

Оставленное отступившим приливом — осознание того, что большая часть того, что она помнила, ненастоящая. Точнее — что она относится к пережитому внутри машины на Имире. Целые жизни событий, людей, мест, что она прожила, встретила, посетила, — более яркие, чем Объективная Вселенная, более личные, чем её реальная история. Лучше, честно говоря. Кавалькада стран чудес, по которым она бежала вечно, — до того утра, когда однажды проснулась и поняла, что ничего из этого не настоящее, — даже коллеги, о которых она думала, что они сопровождают её в её одиссее. Даже — особенно — те открытия (вселенско-потрясающие, невыразимой значимости для всеобщего понимания космоса!), которые она сделала. Всё это машина ей просто показывала. Внезапно, каким-то образом, она уже не могла отделаться от этого прозрения. И с этим знанием в голове всё стало кошмарным, ложным и ужасным. Не сон, не игра, не симуляция подвели её. Это она подвела их.

Её великие жизни, её победы, её работа — всё уносится этим самым приливом обратно в море, — только редкая коряга да старый башмак остаются на берегу. Потому что ей нужно избавиться от всего этого, чтобы обрести равновесие. Оно росло и росло у неё в голове, — пока она уже не могла принимать реальность ничего.

Она смотрит по сторонам. Сферическое, наполненное водой пространство, за пределами которого — только холодный вакуум космоса. Внутри вместе с ней: паук-робот, одержимый мёртвой тысячелетия назад человеческой женщиной, которая считает, что она — своя собственная кузина; некая боевая креветка с ПТСР. Да. Реальность. Как обнадёживающе.

— Что происходит? — с некоторой брюзгливостью требует она у чертей своего личного ада.

— Приближаемся.

Будь наготове.

Полагаюсь на тебя. Не

вынуждай меня пожалеть.

Она моргает. Катон любое высказывание одновременно превращает и в маленький красивый танец, и в глубоко уродливый вызов. Всякая радужная вспышка и всякий проблеск идут в комплекте с плотным облаком маркеров, расставляющих их двоих по иерархии. Напоминая ей, что он уже однажды её ударил — и может это повторить. Она обнаруживает, что рефлекторно дёргает себя за запястье-привязь, отшатываясь от красочной угрозы, ощущая фантомную боль после прошлого раза.

Он смотрит на неё, неподвижен мгновение, — что для него означает «молчит», потому что для него двигаться и есть говорить. Затем немного отступает, слегка сгибается внутрь.

Рвение — не всякому дано, — переводит её переводчик, — которому, вероятно, тоже хочется, чтобы она знала, что он изо всех сил старается. Высказывание идёт в комплекте с маркерами, обеспечивающими её знание того, что её только что оценили и нашли не дотягивающей до нужной ставки рвения. Но Катон изменил свою жестикуляцию, так что то, что было бы уничижительной критикой, становится почти извинением.

— Слушай, — говорит она. — Я всё ещё вхожу в курс дела, ладно? Я не помню даже остальной экипаж. — До сна она нашла кое-какие подробности, кое-что даже удержала при пробуждении, — но это были подробности, а не воспоминания. Единственная точка соприкосновения, которую она чувствует, — с именем Мира, той, что была её терапевтом и её другом. Там — тепло, как рукопожатие. Все остальные — незнакомцы, с которыми она, судя по всему, делила корабль. — Я принимаю, что они — мои товарищи по экипажу, и что с ними что-то случилось, так что я помогу. Насколько смогу. Хватит тебе такого рвения? — Надеясь, что её перевод его понятия переживёт обратный лингвистический перелёт.

— Как-нибудь сойдёт, — сообщает Катон — с уточнителями, показывающими, до какой степени он находит её плохим союзником. Ей хочется поймать его на этом. У неё тяжёлый день и, вообще-то, тяжёлая жизнь. У неё голова — сплошные дыры. По его милости её грудная клетка находится в аналогичном состоянии. У неё нет свободного пространства взваливать на себя ещё и его дурь, помимо собственной. Нечестно ни с его стороны, ни со стороны Керн, ни со стороны вселенной — просить её отправляться на спасательную миссию, когда она сама остро нуждается в спасении.