Дети Раздора

4.1

Теперь её называют Миром Керн. Из всей той диадемы экзопланетных проектов, которые она распорядилась запустить, эта — единственная, за которой она наблюдала лично. Она, Аврана Керн, Первая Леди Терраформирования. Немезида Гери Хартманда — хотя эти отношения были почти полностью односторонними: сама она о нём не думала вовсе. Впрочем, ей, наверное, было бы возмутительно узнать, что команда Хартманда всё-таки чего-то добилась, — методами, совершенно непохожими на её собственные, вопреки всякой вероятности.

Мир Керн был вылеплен куда более апробированными методами терраформирования — ещё до того, как Керн взбесилась и всё это разнесла. Планета настолько близкая к Земле, насколько кому-либо удавалось найти, — лучшая из экзопланет, обследованных предыдущим поколением зондов и первыми пилотируемыми миссиями. Более идеальный холст для её искусства и представить было нельзя. Она и её команда закладывали экосистему по блокам, снизу вверх, как и предписывала теория. Фундамент держал, каждый следующий ярус ложился поверх. Вид скрепляется с видом бесчисленными заранее просчитанными отношениями. Керн и её люди работу проделали основательную — опираясь на отчаянные, «эпохи бедствий», собирания генетиков и экологов прошлого, что зафиксировали последние конвульсии земной сложности прежде, чем её угасила рукотворная перемена. Так что там, на другом мире, вокруг другой звезды, миссия Керн могла сделать всё, что в её силах, чтобы воссоздать некое подобие всего этого.

А потом, как уже отмечалось, Керн слегка спятила. Возможно, от власти. В конце концов, самым скромным человеческим существом она никогда не была, — иначе с чего бы ей провозглашать себя святой покровительницей дивных новых миров? Официальным лицом проекта было создание новых домов среди звёзд, — но Керн, вообще-то, до этого дела не было. Как и до людей вообще. Керн было дело до того, что она может делать с наукой. Ради самого дознавания; дознавания ради дознавания. И потому, что её это забавляло, — хотя в этом она гневно бы отреклась.

Оглядываясь теперь на своё старое, человеческое «я», Керн находит мрачно занятным, что в самой человеческой из манер она рассуждала о своём наследии как о чём-то, что будет ещё при её жизни и что можно будет оценить. И вот же она — при жизни, оценивает.

На Мире Керн произошло следующее. Она уже готовилась выпустить на планету популяцию сконструированных, восприимчивых к вирусу обезьян, — вместе с сконструированным же, предназначенным для обезьян вирусом, который поставил бы их на существенно ускоренный эволюционный путь к более развитой социализации, кооперации и высокому интеллекту. Керн было мало создавать миры. Она хотела создавать заодно и людей. Обезьяньих людей, которые будут знать её как своего обезьяньего бога. Инвесторам и регуляторам она продала эту идею как создание податливой популяции работников, — плюс ещё в паре подобных привлекательных и совершенно не выдерживающих ни малейшей этической проверки формулировок. По правде говоря, ей и это не было интересно. Это был лишь способ обеспечить ресурсы и отсутствие вмешательства. Ей хотелось создать обезьяньих людей, которые будут её боготворить, — и разве это так уж скверно?

Собственно, если бы вы посадили ту, изначальную, Аврану Керн и Гери Хартманда в одну комнату, — интеллектуальный градиент между ними, пожалуй, провести бы удалось; а вот на моральной шкале — уже не очень.

Всё пошло не так — ровно тогда, когда она приступала к воплощению плана. На Земле начался раскол. Один из её экипажа предал её и уничтожил исследовательскую орбитальную станцию. Керн оказалась единственной, кто выжил, — а среди погибших были её любимые обезьяны. Но не вирус — можно ли назвать вирус живым в достаточной степени, чтобы говорить о нём как о выжившем? — который развеялся над обезобезьяненной планетой внизу и принялся за дело. Не за прочих позвоночных, — потому что Керн, ревнивая богиня, каковой она была, позаботилась о том, чтобы никто из них не оказался достаточно восприимчив, чтобы бросить вызов её симианским протеже. То есть, оставались...

Все остальные. Будущее целого мира — на кону. Насекомые, паукообразные, моллюски, беспозвоночные всех мастей. Омела, которую богиня в своих расчётах предусмотреть не потрудилась. Всё то, что оказалось достаточно созвучным нановирусу, — то и стало новыми владыками Мира Керн.

Два вида, как оказалось.

Скорее всего, всё-таки больше двух видов. Бремя, которое обеим господствующим кладам пришлось бы носить в глубине их стремительно эволюционирующих умов. Что на ранних этапах жизни этого мира, вероятно, существовало множество других эволюционирующих умов. А затем, впоследствии, — только два. Ровно так же, как человечество пережило эпоху, когда Земля знала разнообразие гоминидных форм и точек зрения, — а затем это разнообразие ужалось до одной. Из времён, о которых нет ни записей, ни Пониманий, поднимались и потом полегли на обочине пути другие разумы — из-за неудачных обстоятельств, климатических сдвигов или прямого соперничества.

На суше, как исчерпывающе задокументировано, вид сальтицидного паука Portia labiata выстроил разветвлённую цивилизацию. Они освоили форму опосредованного вирусом межпоколенческого научения, вели войны, пережили катастрофы и вышли на орбиту — как раз вовремя, чтобы столкнуться с ковчегом, полным отчаявшихся людей, что доковылял всю дорогу с умирающей Земли, — и завербовать этот ковчег к себе.

В морях, однако, поднялся ещё один вид, — и это его история.

Ротоногие раки. Ни ротоногими богомолами, ни креветками они, по сути, не были, — хотя внешне имели передний конец первых и задний конец вторых. Классифицированы как стоматоподы, они обладали набором свойств, делавших их первоочередной территорией для возвышения нановирусом Керн. Ибо, хотя вирус посыпал каждый биом, словно волшебной пыльцой, летать научились лишь немногие виды. Разум — не обязательно великое эволюционное благо. Большие мозги, сложные нейросистемы и экзистенциальная тревога дорого обходятся — и по развитию, и по энергозатратам. Если бы можно было без них — так бы и было. Большинство видов не подвергается тому давлению и тем вызовам, из-за которых цена и осложнения могли бы себя оправдать.

На суше портииды и без того были очень умными пауками — на самой передней границе стратегии и изобретательности, доступной твари меньше ногтя вашего большого пальца, чей размером с точку нервный узел не вполне заслуживал названия «мозг». Получив доступ к стремительно расширяющемуся мыслительному потенциалу и толчок в сторону социализации (какового до сих пор в этом виде не наблюдалось — если не считать порой каннибалистических брачных встреч), они ухватились за свои новые возможности всеми педипальпами, хелицерами и четырьмя передними конечностями. Через удивительно малое число поколений у них уже была рудиментарная общественная организация — и даже цивилизация.

В морях у стоматоподов общество было уже. Собственно, участие в обществе и было главной проблемой, с которой приходилось разбираться каждой отдельной креветке-богомолу. В своём естественном состоянии это был замечательный вид (точнее, сборный вид: конкретно этот выводок был по-франкенштейновски слеплен из нескольких земных прототипов). Они населяли мелководье и жили в норах, чтобы уберечься от тех многочисленных видов, для которых были деликатесом — рыб, головоногих, птиц, да, в общем-то, кого угодно. При этом они были активными охотниками, вполне способными расправляться с хорошо защищённой добычей молниеносными ударами богомольеподобных конечностей. Как в старину нередко, себе в убыток, выясняли владельцы аквариумов, — фунт за фунт мало кто бьёт так, как креветка-богомол. Целый набор механических адаптаций делал так, что ни один моллюск не был в безопасности. Прямое грубое усилие, приложенное с безжалостной точностью, — таково было их избранное решение жизненных проблем. Только вот, будучи задиристым видом, живущим плотными колониями и постоянно борющимся за лучшую недвижимость, каждый стоматопод в число своих жизненных проблем включал всех остальных стоматоподов в непосредственной округе. Каждый из которых был полностью экипирован, чтобы убить сородича одним ударом.