Дети Раздора

2.5

«Начнём заново», — говорит Керн, но Алис быстро её перебивает:

— Я помню. У меня не... регресс? Я на корабле, полном людей, которые ненавидят друг друга и вообще всё вокруг, я сумасшедшая, ля-ля-ля терапия, а ты не Аврана Керн, хотя я знаю, что ты Аврана Керн. У меня в голове, когда ты подключаешься, каждое слово приходит с абсолютной уверенностью, что ты — Керн.

«Я Керн», — соглашается Керн. «Но я не она. Слушай, это сложно и не имеет прямого отношения к тому, что мне нужно тебе сказать, а Катон уже места себе не находит от моей медлительности. Он хочет объяснить всё сам, а я говорю ему, что у меня выйдет лучше».

— Объяснить, ударив меня в грудь? — спрашивает Алис, косясь на стоматопода.

«Катон приносит извинения. Могу я предложить пока к нему физически не приближаться».

— И в мыслях не было.

Есть что-то странное в том, как они расставлены — они втроём. Да, висят в воде, — но треугольник, что они образуют, — треугольник, который выстроил Катон, когда подплыл, — ощущается так, будто, если его измерить, он окажется равносторонним до миллиметра. Очень тщательная расстановка, и промежутки между ними — заметно больше того, что привычно и Людям, и портиидам. Так что, если бы она вдруг потянулась к нему, а он ответил бы взмахом одной из тех крупных конечностей, что сейчас сложены у него под головогрудью, они бы даже не сыграли в Бога и Адама.

Катон, кстати, в это время подавал знаки Керн. Он не повёрнут к Алис, так что она улавливает лишь случайные обрывки. Жестовый язык, которым он пользуется, исключительно богат и полон уточняющих оттенков, передаваемых движениями различных частей его конечностей и тела, и для полного понимания требует, чтобы он был обращён к собеседнику фронтально. Ей достаются самые общие мазки плюс некоторое количество подтекста, транслируемого феромонально через воду. По сути, она улавливает, что Катон изнывает от того, что Алис никак не введут в курс дела.

«Ну, если считаешь, что справишься лучше», — язвительно говорит Керн — кем бы там она ни была.

Катон слегка разворачивается в воде — теперь он лицом к Алис. Те самые глаза, которые и есть единственная у него «лицевая» часть; сложный инструментально-оружейный набор под ними. Цвета — вся палитра переливов, отблесков, оттенков, глазков и металлических пятен, взаимодействующих со светом весьма преднамеренно. Он расцветает, и что-то в её сознании из всех сил старается переводить, — но она отдаёт себе отчёт, что целые каналы ей просто нечем принять, — не хватает сенсориума.

— Катастрофа, — сообщает он.

Друзья, товарищи,

утраченные слова о них

требуют яростного отмщения вселенной.

— Э-э... — говорит Алис.

«Неверно было бы сказать», — вставляет Керн, «что экипаж этого корабля ненавидит всех — или вообще кого бы то ни было. Скорее — они предпочитают не быть встроенными в более широкое сообщество. Между собой у них выработался определённый уровень привязанности. Как говорит Катон, с остальной частью экипажа и со второй половиной корабля что-то случилось, пока он был... по личному делу».

— С ним и я, — замечает Алис.

«Честно говоря», — сухо говорит Керн, «на тот момент ты была, по сути, фрахтом. "Груз", как говорили на ковчегах. Ты была в терапевтической коме. Замечу, что в этой коллегиальной связи внутри экипажа ты, собственно, участия ещё не принимала».

— Ты хочешь сказать, что я никому не нравилась, — жёстко замечает Алис.

«Я хочу сказать, что ты не сделала себя приятной, но они понимали, что это часть твоего состояния. Однако намного бо́льшую терпимость более широкого общества ты своими действиями уже исчерпала. Экипаж корабля Катона был менее терпим».

— То есть они запихали меня в мешок и забыли, пока эта... — креветка, — Катон просто улетел куда-то и... что делал?

Катон, должно быть, следил за её словами, потому что тут же на мгновение сворачивается в клубок, выставляя перед собой щитовидный тельсон и подобрав конечности, — странная защитная поза, которую её ум прочитывает как смущение.

Она чувствует, как в ней снова поднимается невыразимый крик, и подавляет его. Одной странностью больше, чем она сейчас в состоянии переварить. Ещё один фильтр нереальности, сдвигающий болезненный подводный свет в гипнагогические оттенки.

«Предполагалось, что к моменту воссоединения двух половин корабля лечение позволит тебе успешнее взаимодействовать с товарищами по экипажу», — говорит Керн. «Однако вмешались обстоятельства. Мы, как говорит Катон, потеряли связь с остальными. Мы возвращаемся с окраины солнечной системы, чтобы оказать помощь».

— И вы подумали проверить, как я, не готово ли яичко? — требует Алис. — Ну так оно ещё жидковато посередине, Керн. Убери меня обратно. Ничего этого я не выдержу.

В её голове «солнечная система» — это Имир, где она провела целую невозможную вечность. Только пока она спала, её оттуда увезли и доставили к какой-то другой звезде, за световые годы, ей незнакомой.

Катон делает в её сторону резкий выпад — стремительно летит ближе, распахнув конечности, — потом разворачивается. Подходит ровно настолько близко, что, ударь он, разминулся бы с её носом на дюйм. У неё в сознании смысл его сложного жеста собирается в её собственные слова.

— В невежестве настаиваю.

Спасение, отмщение.

Мы, вместе, — с уточнителями, которые снова, кажется, означают стыд, неразделимо перемешанный с угрозой — направленной и на неё, и на вселенную в целом. У неё складывается впечатление, что в родном языке Катона очень много терминов для градаций и оттенков агрессии.

— Я его не понимаю, — говорит она Керн.

«Я постараюсь работать с той интерпретацией, которую способны выдать твои импланты», — говорит Керн. «Он имеет в виду, что мы не знаем, что с ними случилось, и что в одиночку он идти туда не хочет. Ты — буквально единственная другая пара рук, которую он может призвать».