Дети Раздора

Она бы сделала глубокий вдох. Она бы задержала дыхание. Только тот странный мешок, во что превратилась капсула холодного сна, был заполнен жидкостью, которая не была водой, так что ни вдоха, ни задержки не получалось. Она уже задыхалась и умирала, когда прорезала себе выход из этого чрева, и теперь она в море, посреди глубокого подводного света. Подвешенная, нежно принятая в чашу убивающей её водой. Её инстинкты — глубоко натренированные движения тела, которым не нужно ждать, пока разум догонит, — не подсказывают: плыви. Плаванье было делом предков — и то её далёкие обезьяньи прародители... не очень-то этим и занимались, хотя понятие им, по крайней мере, было знакомо. Но Алис — дитя другой ветви того же дерева, рождённое в космосе. Орбитальные станции, потом корабли. И раз уж существуют способы имитировать гравитацию — то с какой стати, если ты живёшь в космосе на постоянной основе, не просто привыкнуть к невесомости? Её накрывают вспышки памяти. Ребёнок, летящий по коридорам, отскакивающий от стен. Гонки, игры. Как держат себя, когда гравитация — всего лишь обезьянье дело, а настоящая брахиация — балет грации и элегантности, исполняемый вне свинцовых объятий планеты.

Её мышечная память, соответственно, полностью заточена под это неутомимое перемещение из точки в точку, — и вот она заново открывает: ничего из этого в воде не сделаешь. Сопротивление среды превращает твой прыжок и нырок в неуклюжие метания. Тебе нужно протаскивать себя сквозь неё, а не скользить без трения от опоры к опоре. А она забыла про воду и потому шарит и молотит руками, и всякое движение, что могло бы её куда-то толкнуть, тут же гасится другим, отбрасывающим обратно. Рот у неё сомкнут, лёгкие пусты. Глаза широко раскрыты, но всё, что она видит, — размытое пятно. Красно-чёрный свет, будто кто-то расплавил самый ледяной круг ада.

Это не по-настоящему, — понимает она с бесконечной и бесполезной ясностью. Это машина, симуляция. Она собирается убить её этой гипнагогической пыткой. Какая-то часть её ума этого потребовала, — или, может, коллегам снятся дурные сны, а она отбывает их за них. Или Керн просто решила её прикончить со скуки. Вроде бы Керн такого делать не должна, — но в конце концов это всего лишь симуляция, значит, может, это и убийством не считается. Может, Керн просчитала, что с застрявшими в паутине лжи, которую плетёт машина, ей позволено делать всё, чего пожелается. Может, Керн всё это время была именно такой скверной.

«Ох, Боже мой,» — говорит Керн ей на ухо, всего на мгновение. Алис вдруг с дезориентацией осознаёт, что Керн что-то ей говорит — и говорит уже давно, — но до неё доходят только рваные обрывки. Она захлёбывается насмерть — симулированной смертью, во всяком случае, — что, конечно, отвлекает, но и её импланты вроде как работают неправильно. Или... они словно бы в другой комнате. Она слышит тихое гудение голоса Керн, но издалека, невнятно. Как будто в её голове есть дверь, а ключ от этой двери она потеряла.

Она больше не может держать рот закрытым. Обезьяний инстинкт лёгких — дыши, и, продержав в себе всю эту пустоту достаточно долго, он одолевает её человеческое понимание того, что там только вода.

Она вдыхает воду. Огромный содрогающийся вдох-глоток, затем немедленный удушающий приступ. Не только то, что это вода, но и горькая соль этой воды, укус, ожог. В глазах, в носу, в горле. Едко прокладывает себе путь в лёгкие. Ведь у неё, кажется, нет такого уровня осязания внутри лёгких, — но она каким-то образом чувствует солёный ожог в груди, в каждом соцветии альвеол. Она кашляет, её рвёт, она выхаркивает солёную воду из себя, — а на её место приходит только та же самая солёная вода. Её беспомощные, молотящие конечности переключаются в новый режим спазмов и подёргиваний, обеспечивающих ровно такое же отсутствие продвижения, как и раньше. Не то чтобы ей было куда двигаться. Потому что она в невесомости, в воде, а это значит, что здесь нет никакого «вверх», и нигде не окажется воздушного кармана — относительные плотности воздуха и воды перестают что-либо значить, когда ни у одной из двух сред нет веса.

Не то чтобы в корабле, залитом водой, вообще был бы воздух. Странная мысль пришла. Не то, что она осознанно знает. Факт, которому надлежало бы быть за той запертой дверью, в той части её головы, где говорит Керн. Он на мгновение отвлекает её от того факта, что она тонет. Несоответствие. Но, в конце концов, всё это не по-настоящему. Это просто симуляция такой мучительной точности, что ощущается настоящей в каждой клетке её агонизирующего тела. А если умрёшь в симуляции...

Оживёшь. Начнёшь сначала. Просто окажешься там, в какой-то условной прежней точке, где начинается эта фаза последовательности. То есть она снова проснётся в наполненном жидкостью мешке, снова прогрызёт себе путь наружу, и...

Она всё ещё тонет. Втягивает воду через сырое горло в горящие лёгкие и выплёвывает её обратно, и все колокола паники звенят у неё в голове. Я умираю, я умираю. В конце концов, после достаточной серии всего этого, ужас последних мгновений всё же несколько отступает, и начинаешь думать: ну ладно, давай уже быстрее.

Симуляция уже убивала её раньше. Тот факт, что это была лишь временная неприятность, всегда представлялся ей чем-то вроде преимущества. Интересно, сколько раз можно утонуть, в отвратительно растянутой последовательности, прежде чем это перестанет казаться плюсом. Ей знакомы определённые концепции загробной духовной кары, которые сводятся, по сути, вот к этому. Просто бесконечная боль, — которую по какой-то причине люди раньше находили теологически оправданной. Но люди тогдашней эпохи были глуповаты, а также неприятны, и определённые аспекты их духовности стали местом, где и глупость, и подлость нашли свои чистейшие выражения. Да, да, она, продукт просвещённой, космоплавающей, многовидовой культуры, может позволить себе весьма снобски отзываться обо всём этом, — прямо в тот момент, когда всё это самое происходит с ней в реальном времени.

Проклятье, как же долго я умираю.

Тут-то и появляется другое. Чудовищное. Ведь аду нужны черти, не так ли? Если она в симуляции, где что-нибудь диковинное и гротескное требует не больше ресурсов, чем обычное и рядовое, — почему бы здесь не быть с ней вместе омерзительному монстру?

Он плывёт. Очевидно, что любые черти в этой затопленной сфере будут водные. Но не рыба. Ничего столь благообразного.

(Та её часть, что за дверью, прекрасно знает, на что она смотрит. Ей это знакомо, как и всё это ей знакомо. Но дверь остаётся закрытой, и она — не на той стороне её, отсечённая от собственного опыта. И потому — это чудовище, а она тонет. По-прежнему.)

Он... ну, честно говоря, похоже, что кто-то немного помешался за верстаком таксидермиста, наведавшись перед этим к прилавку с креветками. Он почти такой же большой, как и она, только вытянут в воде горизонтально — скорее длинный, чем высокий. Задние две трети — это цепь сегментированных пластин, оканчивающаяся сильно ребристым хвостом, похожим на щит из позвонков. Под каждым сегментом она видит суетящиеся мелкие ножки, или лопасти, или что-то такое, что гонит эту тварь по воде с проворной, жутковатой плавностью. Пока что — вылитая креветка. А вот передняя часть — совсем не креветка. Точнее, довольно трудно понять, что это вообще такое, — из-за одной только массы конечностей, усиков и всего прочего. Глаза, во всяком случае, точно есть. Два глаза, каждый крупнее двух её сложенных вместе кулаков, отражающих свет расколотыми радугами. Ещё есть несколько пар антенн, дико трепещущих в её сторону (говорящих), а также некие перламутровые вёсловидные штуки, а помимо этого — членистые ножки и пара крупных сложенных конечностей, чинно поджатых под этими глазами, что придаёт чёрту неуместный молитвенный вид. Она смотрит и смотрит на него дикими выпученными глазами и всё видит новые части — конечности, отростки, просто случайные членистоногие свойства, — пока уже не может охватить его протяжённость. Как будто это некий безумный фрактальный ракообразный, и чем ближе присматриваешься, тем больше в нём деталей.