Страница 20 из 206
— Я хочу выйти, — говорит она.
«Прости, что?» — с наигранным удивлением переспрашивает Керн.
— Я хочу выйти. Из симуляции. В мир.
И они вдруг оказываются вне симуляции, в мире. В мире, представляющем собой комнату с металлическими стенами, на корабле. Без окон; слепой перед лицом слепой тьмы космоса. Старые наклейки с Земли и стойка с корабельными комбинезонами в углу, свисающими, как последствие свежевания.
«Что ж,» — говорит Керн, — «оставлю тебя, пожалуй, с твоими исследованиями.»
Керн, разумеется, физически здесь нет. Она — бесплотный голос в имплантах Алис, ровно такой же, с каким она выросла. Все разговаривают с Керн. И Керн, множественная, разговаривает со всеми.
Алис делает несколько неуверенных шагов.
— Постой, — говорит она, словно бесплотный голос действительно куда-то собирался, хотя Керн ничего подобного, вообще-то, не делает. Её фокус переключается, но Алис не сдаётся. — Это не... почему я на корабле?
«Мы теперь живём на кораблях. Это модно,» — небрежно говорит Керн.
— Но это не... это ковчег. «Энкиду» или «Гильгамеш», или... Почему я на...
Её накрывает головокружительным откровением. Если она выйдет отсюда, — не окажется ли за дверью Ключевой экипаж, готовый поздравить её с чем бы там ни было, что она себе навоображала? Не будут ли там нарядные шляпы и фанфары?
— Я не снаружи.
«Прости, что?» — говорит Керн.
— Я не вышла из симуляции. Я хочу выйти.
«Мы все хотим выйти.»
— Что? — требует Алис. — Керн, за что ты меня наказываешь? Я сделала что-то не так? Прости. Я была плохой исследовательницей. Я в этом потерялась. Здесь так много всего! Но я хочу выйти сейчас. Пожалуйста, перестань играть.
«А, так это я играю, вот как?» — спрашивает Керн.
Керн, женщина, теперь входящая в помещение на ковчеге. Тело — самое лучшее, что Алис может припомнить о том, кем эта женщина была и как выглядела. Высокая, худая, костлявая, аристократичная. Или же — самое лучшее, что Алис может представить, о том, как, по её мнению, выглядела Керн. Стоит здесь, на корабле-ковчеге, построенном спустя тысячелетия после того, как биологическое существование Керн прекратилось. Не своё для неё место — не в большей степени, чем для Алис.
— Керн, пожалуйста, выведи меня отсюда, — умоляет Алис.
Надменное лицо древней женщины выражает одно лишь презрение.
«А чего ты просишь у меня?»
— Потому что ты настоящая! Ты — единственное, что настоящее! Ты единственное, на что я могу положиться! — воет Алис в эти чопорные черты.
Бровь приподнимается, как занесённый нож.
«С чего бы мне быть чем-то более настоящим, чем всё прочее в твоём маленьком дворце памяти, Алис? Меня здесь, в симуляции, не было уже десятилетия, столетия. Я на тебе поставила крест. Ты же понимаешь, что даже моё терпение не бесконечно.»
Керн уходит, и Алис бежит за ней — по коридорам корабля-ковчега. Керн уже сворачивает за следующий угол и следующий, но Алис продолжает бежать за ней — воя, хватаясь, никогда не приближаясь. И ковчег тянется дальше и дальше — через отсеки, уставленные холодными саркофагами, безмолвные производственные ниши, через коридоры, коридоры, коридоры. Она знает, что променяла одну грёзу на худшую, и, если она сбежит и из этой, дальше будет лишь очередная грёза. Какая-нибудь податливая, елейная реальность, вечно готовая подстроиться под её желания, ни одна из которых не имеет ни малейшего значения. Она сама, с открытыми глазами и в полном сознании, выбрала запечатать себя в скорлупе орешка — лишь бы считать себя царицей бесконечного пространства. Но это работает только пока она может забыть, что именно она сделала. Теперь же она проснулась и понимает, что это сон, — и не может из него выбраться. А Керн всё сворачивает за угол впереди, всё ускользает от неё.
Она прекращает погоню. Колотит кулаками в переборочную дверь до тех пор, пока та, покорная её желаниям, как всё здесь, не открывается с шипением. Это отсек холодного сна Ключевого экипажа — и все саркофаги закрыты и заморожены, кроме одного. Который стоит открытым. Потому что она, надо полагать, так пожелала.
Она долго смотрит на этот саркофаг. У неё ощущение, что в том, что он здесь, есть смысл. Глубокий, символический, показательный для её душевного состояния — точно. Что именно этого она и хочет от жизни.
— Я всего лишь хотела... — начинает она мысль и обрывает её. Разве проблема здесь не в том именно, что она получала то, чего хотела? В той или иной комбинации, много раз, снова и снова, — сколько уже времени вообще прошло?
Она надевает корабельный комбинезон. Раз уж она намерена стать реконструктором собственной подложной истории, детали лучше выдержать. Она забирается в саркофаг. Холодно. Станет ещё холоднее, но она этого не узнает. Такова часть уговора. Здесь, в симуляции, она может получить всё что хочет. Даже небытие. Отрисованное так подробно, что не отличить от настоящего небытия внешней вселенной.
Она даёт крышке саркофага сомкнуться над собой, и мир исчезает.
Мир возвращается. Холодно. Она бьётся. Нет воздуха. Затем есть что-то, что подают ей трубки, но это не то чтобы воздух. Не такой воздух, каким она его помнит. Неужели её воображение обветшало настолько, что это — лучший воздух, какой она способна сочинить, спёртый и едкий? А саркофаг стал... мешком. Пищеварительным пузырём, наполненным жидкостью, с ней внутри. Он её ест. Он её съел. Она грезит, что она бабочка — только с её метаморфозой что-то пошло чудовищно не так. Она бьётся, пинает и царапает скользкую, поддающуюся внутреннюю поверхность, не находя опоры. Это кошмар, но в симуляции кошмары так же реальны, как всё остальное.
— Я хочу проснуться! Я хочу выйти! — Только слов она сложить не может — из-за трубок, из-за жидкости, из-за самой этой омерзительности. Одно бульканье, задыхающиеся звуки, пока она пытается впиться ногтями в податливую поверхность.
Шёлк оболочки пузыря наконец расходится, и наступает миг отчаянного рывка. Свобода. Тем уровням её мозга, что отвечают за «бей или беги», всё равно, что настоящее, — важно лишь одно: она снаружи.
Она вырывается из мешка, судорожно молотя руками, зависая. В солёную воду, что смыкается на ней, — мутную, освещённую красным, свернувшимся до черноты. Она начинает тонуть.