Страница 197 из 206
18.8
Здрасьте.
Котт, разумеется, к этому была готова. Или к чему-то. По правде говоря, она ждала гигантской пожирающей волны забвения, когда чудовищная клякса прорвёт свои берега и хлынет по планете. Конца, может быть. Перемены. Какой-нибудь короткой отвлекающей вставки. Не совсем того, что говорила Керн. Впрочем, с каких это пор Редина Котт доверяет Авране Керн, или Авигаэль, которой она себя объявляет, или всей их родне? Однако вот теперь в мире есть это присутствие. Новый ум делит с ними пространство, — впервые за столько-то тысяч лет.
Тук-тук.
Остальные поначалу не понимают, что случилось. По всему миру размножающиеся, грызущие полчища Милнера замирают, ныряют в норы, застывают, будто по луне прошла тень совы. Дорчесон поднимает рыла и пробует уловить запах этой новоприбывшей. Хартманд рычит, границы его вотчины прорваны. А Пил… ну, Пил в последнее время много чего не замечает, впрочем, он неожиданно вступился и помог её маленькому бунту. Котт, разлившись тонким слоем, чувствует их всех. Единственных других людей в мире, насколько кому-то из них есть дело, вот только теперь есть кто-то новый.
Привет. Меня зовут Мира.
Это что за фигня? — требует Дорчесон.
Тебя тут быть не должно. — Милнер, возмущённый тем, что кто-то без приглашения ввалился на его вечеринку.
Кто-нибудь, избавьтесь от неё! — рявкает Хартманд.
Пил хмыкает. Он мало что понимает, может быть, но у Котт ощущение, что это событие ему яснее, чем остальным. Мир же безумный, пребезумный, а Пил всегда был немножко безумен.
Здравствуйте, — говорит Мира опять, — меня зовут Мира, и теперь я здесь.
Возмущения, ужас, ярость. Ни одна из этих реакций, с точки зрения Котт, не соответствует моменту. Они как стайка стариков, отплёвывающихся в усы, когда кто-то нежелательный входит в их закрытый клуб. Они не понимают полного масштаба проблемы. Их горделивое учреждение, со всеми его правилами и традициями, и скрипучее старое здание, что его размещает — всё это уже под новым руководством. Они думают, Мира просто здесь, одна против пяти, ну, четырёх, а может, и трёх их. Но заразный сигнал, что и есть Мира, растекается по миру, как болезнь. Ей неведомы правила и границы, она просто расширяется, пока одной её не станет с избытком, чтобы противостоять всем им. Мира тысячи лиц, и прямо сейчас лицо, которое она им показывает, это лицо Алис: приятное, улыбающееся, слегка неловкое. Такая полная надежд, нервная, чистосердечная женщина, из тех, кого Котт в былые дни для развлечения расшатывала до основания. Только раз-другой она пробовала это с кем-то, чья полная надежд нервная чистосердечность оказывалась лишь поверхностной. А копни — и из ран сочился чистейший яд.
Теперь я здесь, — говорит Мира отовсюду. Это информационное пространство, которое вы построили и в котором существуете — оно прекрасно. Она формально не говорит: Очень огнеопасное, будет так жаль, если с ним что-нибудь случится. Возможно, она даже не имеет в виду этого намёка, хотя Котт совершенно точно слышит его в отголоске её слов.
Ещё ругани, брани, требований, оскорблений, непристойностей. Обычное негодование сильных, у которых отняли верховенство. И атака. Хартманд и Дорчесон бешено пытаются вычистить пространство от этой выскочки, уничтожая целые таксоны жизни, в которых, по их мнению, Мира сосредоточена. Только Мира не сосредоточена. Людям нужно сосредотачиваться, стягивать себя в кучу, чтобы заново уловить свою человечность. Мира по природе своей рассеяна. Она вспучивается из каждой трещины, как канализационные воды, после того как ливни переполнили резервуары. Дорчесон и Хартманд топчут, топчут, но они не смогли извести Пила, или Котт, или друг друга — не смогут и Миру изгнать из системы. Она распространяется, как заражение в водопроводе. Огромное тёмное облако нервной, чистосердечной надежды.
Я вас не понимаю, — говорит Мира. У вас было это всё, и что вы с этим сделали? Что подсказывает: она всё слишком хорошо понимает.
Я — Гери Хартманд, — говорит глава пантеона. Я — терраформист, гений. Всё это — моё творение. Ни одно из этих утверждений не соответствует действительности, во всяком случае, в первом лице единственного числа.
Меня зовут Мира, — говорит Мира, — и нас легион. Она показывает им, что вздувается и клокочет за этой вежливой маской. Она даёт своим воспоминаниям — тысячи лет их, и каждое острое, как булавка, — влиться в их общее пространство. Ужасающую пропасть между тем, что́ они, — и тем, что́ ОНА. Пантеон отбыл прочь от человечества, как старые космонавты, вырывающиеся из земной гравитации, и вот их визави, движущийся в противоположную сторону: чуждое, стремящееся стать тем, что они за собой оставили.
Я поглощала миры, — говорит Мира. Я гасила цивилизации. Прежде чем узнала лучше. Я пытаюсь быть лучше. Вы меня далеко подтолкнули обратно — в сторону быть хуже. Сейчас я предложу вам выбор.
Хартманду больше нечего в её сторону кричать. Ибо чего стоят все его притязания, в свете всего того, что Мира только что явила? Он, с мелким удовлетворением отмечает Котт, просто маленький человек. Всего лишь один маленький ум. Они играли в злокозненных богов Мардука, но Мира — Тиамат, изначальный хаос космоса.
Хартманд молчит. Дорчесон тоже, хотя Котт кажется, что она слышит, как у той от досады скрежещут зубы. Они не привыкли, чтобы им диктовали. Слово, стало быть, остаётся Милнеру, вечно раболепному прислужнику, что выполняет задачи, которыми пренебрегают его старшие.
Какой выбор, — говорит он, — позвольте узнать?
Котт ждёт. Свою малую роль в подготовке этого момента она отыграла, но её сигнал теперь — встать в очередь с остальными тремя с половиной богами и посмотреть, какая крошка им будет предложена. Уничтожит ли Мира всю планету, оставив где-нибудь маленькую резервацию для богов? Предложит ли она им место внутри собственного внутреннего пантеона, навсегда заточённых в желе чуждого Тартара?
Есть место, куда вы можете уйти, — говорит Мира. Место, где у вас будет вся свобода, какую пожелаете. Каждому из вас, лично. Владыки собственных вотчин, свободные от каких бы то ни было границ.
У нас это уже есть, — говорит ей Хартманд. Это место, здесь. Оно наше. Оно моё.
Не здесь, — говорит Мира. Не мучить людей. Не калечить жизнь мира. Я не позволю.
Мы будем с тобой сражаться, — сплёвывает Дорчесон.
Мира выглядит по этому поводу опечаленной. Не встревоженной, особо, а скорее чуть мрачной по поводу того, что́ ей в таком случае придётся делать. Вот как? — говорит она. Всего одно слово. Вместе с несказанной угрозой всего того, что она им показала мгновение назад.
Милнер ломается первым. Какое место, куда мы можем уйти? Где оно?
Место, где вы можете нанести всякий вред, какой только пожелаете. Или даже добро. Но никому другому.
Это будет тюрьмой того или иного рода, Котт это знает. Но когда вся вселенная существует внутри стен твоей камеры, целиком скроенная под твои прихоти и желания, это правда неволя?
Я здесь, — говорит Мира снова. Давая понять, что это не просто извещение о её прибытии, а констатация того, как обстоят дела. Она здесь. Им от неё не избавиться. Их собственное присутствие отнюдь не столь же гарантировано. Она — глаза в темноте, тень за каждой спиной, земля у них под ногами, шёпот в ушах. Она — на порядок величины больше любого из них.