Дети Раздора

18.4

Редина Котт смотрит, как эта странная штука уходит. Разумеется, смотрит. У неё в распоряжении тысячи пар глаз. Мы тут все безумны, — думает она.

За последние несколько дней она много думала. И в процессе поняла, до какой степени она не думала все несколько предшествующих тысяч лет. Долгие периоды спячки, в течение которых она раскидывала своё внимание, как широкий невод, по всей планете, теряясь в мелких взаимодействиях мелких тварей. Жила, кормилась, размножалась, умирала, миллионы раз и параллельно, везде, где её избранная подгруппа жизни имела опору. От полюса - до экватора - до полюса, от берега - до берега, плюс горстка полуводных выдровидных штук. Она однажды попробовала китов, но потеряла интерес. По-честному, их лучшая попытка в китообразных — не намного больше, чем большие тупые теплокровные рыбы. Может, даже её собственные кошки, ласки и обезьяны туповаты по сравнению с оригиналами. По крайней мере, когда она в них не сидит. Эта мысль уже приходила ей тысячу лет назад. Она тогда потратила лучшую часть десятилетия, чтобы разобраться. Внимание удерживалось. Но в конце обнаружилось, что ответ она знала всё это время. Разумеется, ничто не эволюционировало в более умное, потому что умные твари с большей инициативой были менее полезны пантеону, который хотел просто тупые мясные инструменты, всегда под рукой, чтобы служить их живыми пальчиковыми куклами. И, обнаружив этот сугубо угнетающий факт, ещё один способ, каким она и её собратья всё изгадили, она сделала всё, чтобы его забыть.

Теперь она это помнит, и знает, что проживает очень короткий период интереса, когда всё иначе. Странно донельзя, если откровенно, учитывая, что только что шагало прочь между деревьев. Иначе, ново, интересно. И довольно скоро всё это кончится. Ещё скорее, если что-то будет зависеть от Хартманда. После чего…

Просто ещё. Того же самого. Боги делают свои божьи дела, медленно сходят с ума в одной только своей компании, с целым миром в качестве игровой площадки, комплектной, с проклятыми душами для мучений.

Господи.

Керн, во всяком случае, гвоздями прибила свой флаг к мачте. Правда, Котт виновата в том, что Хартманд объявил всеобщую войну той, потому что ей хотелось поговорить с Катоном без слушателей. Но теперь, когда Хартманд действительно эту войну двигает вперёд, она понимает, что всё, что она сделала, это приблизила момент, когда мир перестанет быть интересным. После того, как грубая сила Хартманда возьмёт своё, и вся новизна будет вычеркнута.

Или же чудовище-клякса прорвётся из их оцепления и сожрёт мир — и на этом всё закончится.

Она идёт искать остальных. То есть фокус её внимания смещается туда-сюда, пока не находит фокус кого-нибудь из её собратьев-богов. Потом она вливается в эту точку — через любой удобный биологический канал, что подворачивается, и их умы встречаются.

Она находит Милнера в большом волнообразном ковре грызуньего мяса, вихрящегося у стен человеческого поселения. Теперь, когда крупные чудовища ушли, идёт много топтания и хлопанья, — люди пытаются отогнать вредителей от порога, но Милнер этого особо не замечает. Он умеет очень зацикливаться на задаче, человеческая черта, только усиленная его вознесением.

Милнер, — пытается она. Послушай меня.

Нет времени, нет времени, — говорит он ей, вгрызаясь в дерево стен, хоть и полно его тварей и без того проскальзывающих через щели ворот. Ей кажется, он всё время рвётся вперёд, и одновременно просто ходит по кругу, оставляя опустошение и разрушения везде, где побывал. Он говорит о времени так, будто оно дышит ему в затылок, хотя на самом деле, если время и является их врагом, то лишь потому, что его слишком много, чтобы его можно было победить или уничтожить. Время смеется последним, даже над богами. А может, и особенно над ними.

Она находит Дорчесон, сосредоточенной на погоне: её самые крупные, самые сопящие звери прорубают широкую просеку сквозь лес.

Что? — В отличие от Милнера, она хотя бы регистрирует диффузное присутствие Котт.

Мы вообще что делаем? — спрашивает Котт.

Уничтожаем нарушителей, — заявляет Дорчесон.

А потом?

Потом мы можем вернуться к тому, что мы всегда делаем, — говорит богиня свиней и насилия. Но что это вообще такое? Они же не ждали, что какая-то отдаленная возможность сама себя проявит.

Мы когда-то были людьми, — говорит ей Котт. У нас были стремления. Мы должны были что-то значить.

Для кого? — хрюкает Дорчесон.

Для мира. Для других людей. Теперь есть только эти бедолаги, которые здесь живут, которых мы заставляем страдать, и есть эти новые люди, которых мы, судя по всему, пытаемся стереть. Помоги мне, Дорчесон, — ради чего это?

А ради чего вообще было хоть что-то? — Хотя кабаны в своём буйстве не сбавляют, у Котт возникает ощущение, что женщина к ней повернулась, ровно так же, как когда-то, когда у любой из них было лицо.

Котт складывает фразу — или пытается. Внятный ответ. Ну очевидно же, мы… Но, как человек, промахнувшийся мимо ступеньки, под мыслью нет твёрдой почвы. Очевидно… Что? Осознавая в отчаянии, что она не может даже сказать —  это знание она утратила за слишком долгий период, пока была богом, или она никогда его и не знала. Если, впрочем, никакого смысла и не было вообще. Она, богиня лжи, обманывала саму себя всё это время.

Дальше Котт находит Хартманда, в авангарде, грызущего пятки самому инопланетному шагоходу.

Значит, Керн, — говорит она.

Он рычит на неё. Ты знала.

Разумеется, знала. Иначе я не смогла бы тебе стукнуть, шеф.

И как долго же ты сидела на этом знании, прежде чем решилась? — требует Хартманд. Как она смеет сюда явиться! Этот мир — наш. И Котт закатывает глаза, или сделала бы, если бы могла, потому что, будь он не так слепо в себя влюблён, он мог бы обо всём этом и сам узнать.

Я хотела с тобой об этом поговорить, — говорит она. В смысле, — может, мы что-нибудь с этим сделаем?

Мы кое-что с этим уже сделали, — говорит он ей. Мы сделали его нашим.

Что-нибудь конструктивное, — подсказывает она.

Он, кажется, её не понимает.

Просто у Керн — целый цирк выступающих пауков, креветок и всего прочего, — продолжает она.

Нет у неё ничего! — рявкает на неё Хартманд. Она — обманщица, мошенница. Она вытеснила нас тогда, и явилась сюда, чтобы сделать это снова. Мы ей не дадим. Мы её съедим. Мы порвём её плоть и раздробим её кости! На самом деле, он не может пускать пену изо рта, но именно такое впечатление производит.

Я просто подумала, — раз мы теперь знаем, что там ещё что-то есть. В смысле, может, мы могли бы использовать орбитальную Жизнь, чтобы немного заняться панспермией, выстрелить какими-нибудь семенными капсулами в космос, ну, чем-нибудь. Хоть какое-то отвлечение.

Мы — боги. Это наш мир. Он существует для нас. Он нам поклоняется, и страдает за нас, и рождает жизнь для нас. Больше ничего нет. Никакой вселенной. Вот кто мы. Больше нам не нужно ничего. За его словами она слышит дрожь. Страх крупной рыбы, обнаружившей, что, возможно, их маленький пруд связан протокой с морем.

Она находит Пила в суматохе, царящей в гнезде на дереве. Но разговор, который у нее с ним происходит — если его можно так назвать, — почти ничем не отличается от того, что был в прошлый раз, но она его помнит, а он — нет. Честно говоря, ее подавленность из-за того, что Пил стареет — единственное, что в этом постоянно меняющемся мире никогда неизменно. И в этом есть и ее вина, как и во многом другом. На этом позднем этапе она начинает понимать, каково это — быть бессмертным обманщиком. Со временем понимаешь, что никогда не был ни таким уж смешным, ни таким уж умным, но все равно приходится расхлебывать последствия.