Дети Раздора

18.2

Он уступил.

Эта заноза всё ещё в нём, как что-то, вогнанное между пластин его экзоскелета, которое понемногу пробирается глубже. Постыдное ощущение, что мерцающие глаза его предков, все как один чемпионы, глядели бы на него с презрением. Бой, который он мог бы выиграть, противник, едва ли достойный этого имени, а он свернулся и отвернулся. Подставил тельсон, спрятал боевые конечности. Позволил Алис стоять в этой зоне угрозы, в пределах взаимной досягаемости, и не ударил Человека.

Ощущение неудачи и слабости жжёт каждый его сегмент. Хуже только одно чувство. То, как он себя чувствовал, когда его нашли корабли портиид. Сидя один в своём корабле после оргии славной битвы, какой была Эскалация. Приходя к пониманию того, что все они натворили. Общинного безумия, что их охватило, так, что они только сражались и сражались. Ища жгучей внутренней награды победы, которую оружие и расстояние приглушали, а значит, вместо одного побеждённого врага им требовалось десять, сто, тысяча. Гонясь за приходом, за грёзой воинского величия, пока… пока…

Семьдесят два выживших. Из скольких сотен тысяч? И столько лишь потому, что к тому моменту они уже были рассеяны так далеко, что не могли друг друга найти. Катон помнит.

Он помнит, что, когда его нашли, он бы сразился и с ними. Сразился, и в этом безумии избежал бы необходимости встретиться с тем, что он натворил. Растворился бы в заблуждении воинского триумфа. Но, как и в его собственном языке, средства связи портиид пропускают их эмоциональное состояние сквозь себя. Недоверие, ужас. Себя — глазами их множества глаз.

Его народ был лучшими воинами, самыми твёрдо бьющими. Истории, которые они рассказывали сами себе о своей доблести, чтобы прикрыть тот факт, что все знания, все технологии, все межзвёздные путешествия — вотчина других видов. И вот в тот момент он понял: спасательный отряд портиид видит то, от чего он сам ослеп. Они видели правду того, что стоматоподы сделали со звёздной системой, которую заявили своей. Превратили в кладбище, с дрейфующими обломками и трупами. Старые пути и новая технология; ужасное сочетание. Он увидел себя таким, каким его увидели они, и понял, что он чудовище.

Он не мог вернуться и предстать перед собственным народом. Не из-за тех тысяч, которых он убил в этом коллективном помешательстве, а потому, что они, чего доброго, будут его за это славить. Вместо этого он попросил корабль, чтобы уйти в изгнание. Незаслуженно, но ему нашли; при условии, что он возьмёт с собой других изгнанников. Какая-то тронутая отпочкованная от Керн, обманывающая саму себя насчёт того, кто она на самом деле; люди и пауки, слишком падкие на новизну, чтобы оставаться в границах обычного Панвидового сообщества; Алис. Мира.

Алис — слабая, надломленная. Алис, слишком долго прожившая во сне и теперь борющаяся, чтобы вернуться в реальность. Что ж, Катон это может понять. И Мира, которая ей помогала, и которая сама по себе была странной, уникальной штукой. Сконструированная личность, вызванная из бурлящей пены чуждых микробов. Не сновидец, а само сновидение.

Эти хрупкие, уникальные штуки отданы под его опеку. Ему — военному преступнику, массовому убийце, чья культура заточена под применение смертоносной силы через взрыв. В котором этой военной жажды кипело ещё достаточно, чтобы, пока его собратья пошли изучать этот живой мир, он удалился в дальние окраины солнечной системы крушить астероиды, проигрывая бесконечные тактические пермутации той войны, которую он проиграл тем, что её выиграл.

В этот раз он клешни удержал. Он свернулся покорно перед Алис. Это было самое тяжёлое из всего, что он когда-либо делал.

Впрочем, на обратном пути к лагерю людей ему представилось немало возможностей повоевать — и война эта приносила глубоко душевное, почти физиологическое удовлетворение, пока весь мир живой природы всеми силами пытался заявить свой протест. Катон вынужден признать: это стало для него некоторым утешением.

Теперь они снова внутри человеческого места, снова разговаривают с Керн, что, как Алис явно уверена, необходимая предпосылка. У Алис есть план, построенный на том, что она узнала от Миры, и на том, что Катон рассказал ей о своей встрече с одним из умов, стоящих за Жизнью. Прямо сейчас Катон считает, что эту сторону дела он может оставить Человеку и ИИ. Леса извергли чудовищ, и он на стене ведёт из своих пушек на спине уничтожительный огонь. По обе стороны от него примерно треть местного населения стреляет из своих маленьких пугачей и, вероятно, это тоже даёт некоторый эффект. Катон великодушно уделяет им маленькую долю славы.

Земля перед стенами устлана мёртвыми и умирающими чудовищами. Не такая уж и слава, соглашается он. Эти твари — рабы, брошенные в мясорубку его артиллерии. Это грустные уродства, форсированно выведенные оскудевшим воображением протухших человеческих мозгов, полагающих себя богами. Впрочем, звери сделаны достаточно ладно, они всё ближе подбираются к стенам, и ему приходится идти на неловкую гимнастику, чтобы держать угол огня прямо вниз, свешиваясь через верх стены и цепляясь ходильными ногами.

В воздухе тоже кое-что есть. Птерозавры, гигантские ястребы и уродливые летучие мыши. По-видимому, ни одна из здешних лесных тварей ещё не одолела биомеханических трудностей настоящего летающего дракона. Достаточно местных держат ружья вверх, чтобы Катон мог оставить эту долю на них.

Ворота поддаются. Люди заперли их на засов, но эта клыкастая штука, вроде кабана, в броне из накладывающихся костяных пластин — таран от природы, и с каждым громыхающим наскоком налегает на створки пятью тоннами живого веса. Ничто, построенное из скудных ресурсов этих людей, такого не выдержит. Вся защитная структура — не более чем совместное соглашение между человечеством и Жизнью. Всё внутри границы — ваше. Пока мы у вас его не отнимем. Катон соскакивает с дорожки и планирует вниз перед натужно скрипящими, трескающимися воротами. Тварь снаружи выглядела достаточно большой и уродливой, чтобы одного удара для её сноса могло не хватить. А если она прорвётся на ходу, одни удар —  это всё, что он успеет.

Не это ли — искупление его грехов? Отдать себя, чтобы защитить этих идиотских буйных людей? Не совсем. Не то чтобы его смерть им что-то выигрывала. Это была бы просто смерть. Особенно глупая смерть, если по-честному. Но когда снимаешь глазурь со всех этих воинских легенд, хороших смертей, скорее всего, вообще немного. У его народа с загробной жизнью особых игр нет. Размытый культ прославления предков — самое близкое к этому, да и то больше для наставления живых, чем от того, что мёртвые ещё где-то тут, чтобы оценить. Катон этим бальзамом больше пользоваться не может. Не с тех пор, как он стал величайшим воплощением этой славы и чудовищем одновременно.

«Почти здесь,» — говорит Керн через его переводчик, мерцание и танец её слов у него в глазах. Он понятия не имеет, что она имеет в виду. Подготовка к этому плану шла уже какое-то время, и формально его держали в курсе, но драка полностью занимала его внимание. Только сейчас, в этой короткой передышке между ударами в ворота, он вообще осознал хоть что-то из их разговоров.Алис долго рассказывала о плане, но, как обычно, совершенно неясно. Остаётся надеяться, что от него не ждут ничего, кроме как крушить врагов. Засов на воротах, на котором с прошлого удара пошла ветвящаяся трещина, от следующего удара разлетается. Ворота распахиваются. Ружья трещат и вспыхивают по обе стороны от Катона, целясь в глаза и глотку, но только лишь выбивают щепки и пыль из костяной брони твари. Она стоит там, щетина на загривке на высоту верха ворот, вся в зазубренной броне, с десятками ран, стекающих кровью по бокам, с одним обломанным клыком. Смешная, разбухшая, и её нутро, должно быть, вот-вот развалится — оно уже только затем и держит её в движении. Наверное, если бой закончится прямо сейчас, эта штука упадёт и умрёт от отсроченного шока. Её крохотные свинячьи глазки горят агонией и ужасом собственного существования.