Дети Раздора

Другой человек здесь, Леус, — долговязый, растрёпанный, с таким видом, будто нынешнее существование его не бережёт.

— У меня трудности.

Речь, которую двое пауков воспримут как вибрацию, семафор и язык тела, — опять же не задумываясь. Его пальцы подёргиваются и порхают в такт словам — реликт прежних попыток межвидового перевода. Лицо у него напряжённое.

Полоний, самец-паук, чуть меньше Бьянки, но с ленточками, повязанными на педипальпах, — из-за них в голове у Алис его голос звучит визгливо и мультяшно. Мы вернёмся и найдём новый слой, где мифы будут получше. Яснее. Более указывающие на первоисточник.

— Постойте, — говорит Алис, — а кто такие сеннуати?

Имя было отбито Бьянкой с такой уверенностью, что Алис его даже не поставила под сомнение. Но затем, обратившись к тому месту в своей памяти, куда она сложила все знания о сеннуати (культура), мифы, обнаружила: ничего. Даже не пустой папки.

Кочевой доколонизационный народ, — нетерпеливо отстукивает Бьянка. Предшествовали терраформерам. Помнишь? У них была сложная до-, средне- и посттехнологическая история — и они вымерли задолго до контакта с Землёй. Их артефакты сильно озадачили терраформеров, а затем были перезаписаны. Но машина помнит. Мы проникли до их слоя. Их устная традиция очень богата. В паучьем наречии, разумеется, не «устная традиция». Понятие, более близкое к «ножной традиции».

— У меня проблемы, — снова говорит Леус, разговорным тоном.

В его речи изобилие дрожи, но пауки, похоже, не переводят её ни во что заслуживающее внимания. Они заняты жестикуляцией друг у друга, танцуют на множестве ног, поблёскивают яркими волосками педипальп. На мгновение Алис просто смотрит на них и видит... пауков. Пауков, бессмысленно танцующих друг перед другом, а она человек, — да что это вообще такое? Затем срабатывает переводчик — и вот они уже пересказывают истории сеннуати. Она вклинивается, прямо шлёпает по земле между ними (какая земля, где?), как орущий, грубый, неуклюжий, тупой человек.

— Как могли быть люди до терраформеров? — требует она ответа.

Она не помнит ни этой культуры, ни этого имени.

— Какие люди? Какой вид? До терраформирования планета была голым камнем! Ничего здесь не жило!

Собственно терраформирование Имира не продвинулось далеко, и она это знает, потому что видела реальный объективный мир собственными реальными объективными глазами — до того, как вошла в машину. Она знает это, потому что ходила среди терраформеров и видела их борьбу; видела, как их подкосила смерть старой Земли, а затем — приказы об отключении, разосланные по космосу ревнивыми тиранами, которым невыносимо было, чтобы хоть что-то их пережило. Она разговаривала с этими давно ушедшими ваятелями миров — теми, что сохранены внутри машины, — записывая их слова и прозрения как истину и никогда не подвергая сомнению...

— Я... — говорит Леус.

Его глаза — сплошная сырая мука. Он чем-то смертельно напуган. Чем-то, что с ними, — пятым к их четверым, как тень.

Их культурная история весьма богата. Они помнят существ-создателей. Если продолжим копать, в конце концов упрёмся в первослой и встретимся со строителями машины, — уверенно утверждает Бьянка.

— Но я не понимаю, как «они» вообще могут существовать, — жалуется Алис.

Пауки, кажется, её игнорируют. А почему бы и нет? Что она делает — кроме того, что колеблет воздух, порождая грубые звуки, елозит резиновыми частями лица, лепя из них выражения? Как эти топорные средства могут составлять язык с их точки зрения? Но она упорствует.

— Не может быть культуры до терраформеров.

Внезапное сомнение.

— Или может?

А откуда ей знать? Как они могли откопать этот слой, если культуры не существовало?

Я полагаю, — выступает Полоний, суетливо, обиняками, без той развязной уверенности, что свойственна самкам-паучихам, — что между ними может пролегать от одного до пяти промежуточных культурных слоёв, и что создатели, о которых повествует мифологический цикл сеннуати, — на самом деле лишь недолговечная память об эдаскинской культуре, что предшествовала им, а те, в свою очередь, натыкались на окаменелости эпохи тосторреттен, отложившиеся много позже того, как настоящие создатели машины уже сгинули.

— Что? — требует Алис. — Никаких... это же просто... слова. Имена. Они ненастоящие. Вы не можете...

Хватается за землю (какая земля, где?). Чувствует, как мир (какой мир?) вертится вокруг неё.

— Послушайте меня. Почему никто не слушает?

— У меня проблемы, — говорит Леус, только это уже не Леус. Это она. Это у неё проблемы. Леуса здесь нет. Это её собственный разум использует его как рупор.

Во-первых, — отстукивает Бьянка, и Алис в тот же миг узнаёт всё о сеннуати. Об их скитаниях по Имиру, о постройках, о ритуалах, о преданиях, об их долгой истории. Огромный кокон памяти проклёвывается и расправляет в её голове яркие крылья, наполняя её нежеланным знанием. Не просто история народа, но их собственная история о себе — их мифы, события, которые могли лежать в основе этих мифов, более древние культуры, луковичные слои времени и придумывания. Всё это в подробностях, как реальный мир, и ничто из этого не настоящее. Слой за слоем ложных открытий — потому что они хотели что-нибудь открыть, а если ты смотришь, то и машина смотрит в тебя. Видит, что ты ищешь, и создаёт это с такой страстной обстоятельностью, что в нём можно прожить тысячу лет. Можно узнать все тайны — которые не тайны, — потому что, пока ты их не искал, их не существовало. Можно найти все зацепки — только они не зацепки, потому что никуда не ведут. Разве что если ты пойдёшь по зацепкам, машина построит место, куда они ведут, — по той простой причине, что ты хочешь, чтобы это место существовало. А что в этом месте, кроме новых зацепок к другим местам, которых не существует, пока ты их не поищешь? И так далее; и по кругу.

— Сколько мы уже здесь? — спрашивает Алис.

Бьянка обращает на неё блестящие круглые глаза и говорит:

— Что есть «сколько», «как», «здесь» и в контексте чего? Приведи причины и покажи ход рассуждений.

— Что? — говорит Алис.

И тут она понимает, что паук — это её собственная рука; пальцы её постукивают и покачиваются перед другой её рукой.

— У меня проблемы.

— Знаю, — говорит медик, — мы пытаемся тебя отсоединить.

— Что? — говорит Алис. — Вы не можете со мной так разговаривать. Я королева. Я Бог. Я, Боже... Я... Боже, помоги мне, пожалуйста. Я не знаю...

«Придётся отключить твои когнитивные процессы,» — говорит Аврана Керн; если у их общества и есть богиня-покровительница, то это, конечно, она. — «Ты в раздрае.»

С её фирменным отсутствием сочувствия — и уж это-то, несомненно, настоящее. Неужели воображения Алис хватило бы, чтобы сочинить такое испепеляющее презрение из ничего?

— Но мне нужны мои когнитивные процессы, — хнычет она этой женщине, компьютеру, гению места межзвёздной цивилизации портиидов. — Мне надо вести исследования. Мы так близко к тому, чтобы найти это.

«Никакого "этого" нет,» — пренебрежительно бросает Керн. — «Есть только ты.»

— И ты, — говорит Алис, но в разгар этих слов её пронзает внезапное сомнение. Откуда ей знать? Она мыслит, следовательно, существует. Но обо всём остальном — откуда ей знать?