Дети Раздора

2.1

Она — бог. Когда она касается сущности мира вокруг себя, тот говорит с ней и открывает двери к ещё более славным горизонтам, и каждый показывает ей новое отражение. Здесь, в этом месте, она может быть чем угодно. Человеческие оковы спадают. Она — бог. Она — призрак. Она — сон.

В какой-то момент своей личной истории, полностью отвязавшейся от объективного времени, Алис стала исследовательницей. Восторженной любительницей — но именно из этого в её культуре и получаются исследователи. Ибо они переросли нужду. Никому не нужно вести исследования, чтобы вылечить болезнь, покончить с голодом, выиграть войну. У них достаточно биологической власти над телом (над всеми теми видами тел, с какими они могут столкнуться), чтобы исключать, приручать или даже кооптировать болезнь. Голода нет (разошедшись по космосу столь тонким слоем и с такими игрушками — да откуда бы ему взяться?). Войн нет (с одним неловким исключением, о котором мы не будем упоминать. Трагедия, неудобная для всех причастных). Так что если ты хочешь быть исследователем — ты просто им становишься. Найдутся люди с похожими целями, даже если за ними придётся лететь световые годы. Найдутся ресурсы, чтобы поддержать твои пытливые начинания. Если тебе нужны уже существующие знания и компетенции — понимание можно вложить прямо в голову. Каждый может стать экспертом и, взобравшись на эти гигантские плечи, ещё дальше отодвинуть пределы возможного. Так Алис и стала исследовательницей величайшей загадки, какую её народ пока что обнаружил. Какая амбиция может быть более добродетельной, чем взять эту небообъемлющую загадку, сложить её поменьше и превратить в нечто такое, что уместится в человеческий разум?

Не только в человеческий, разумеется. Люди затеяли всё это предприятие, отчасти невольно, но теперь они в этом культурном проекте — что-то вроде младшего партнёра. Подопечные, приютые потомками созданий их собственных потомков. Одна из множества форм, разумов и обличий, что собрались вместе, чтобы построить... что? Цивилизацию? Слово кажется недостаточно весомым. Вот здесь-то, запоздало понимает она, и лежит проблема. Возможно, всё сущее содержит в себе зерно собственной погибели — даже изобилие.

Алис происходит из изобилия. Из эпохи постдефицита — не только материальных ресурсов, но времени и пространства. Её народ — народы, множественные достаточно, чтобы называть себя Панвидовыми, — обладает средствами, чтобы расселяться по вселенной, разгоняя свои горсти космоса от звезды к звезде так стремительно, что оставляет позади даже свет. Вся полнота всего стала их первородством — даром, превосходящим любую алчность, бесценным. А с бесценным-то, собственно, что делать? Проблема не только человеческая. Вопрос такого масштаба, что объединяет все разрозненные виды её народа. Пауки, Осьминоги, птицы, Люди, прочие миноритарные акционеры предприятия. Все они разнятся друг с другом, но на фоне необъятности Всего они — близкие родичи в своей ничтожности. Каждый — итог цепочки событий, что научила его, что важно в жизни: тех приоритетов, которые вбивает эволюция. И теперь, обладая ключами от космоса, они поняли, что все эти глубоко прочувствованные вещи — сущие пустяки.

Значит, путь вперёд — исследования: у вселенной есть нерешённые вопросы. Что может быть уместнее и важнее, чем познавать? Для тех, кто оставляет привязанное к планете существование ради жажды видеть, испытывать, — всё обычно сводится либо к исследованиям, либо к освоению неизведанного.

Была у неё когда-то команда. Такие вещи в одиночку не делают — хотя бы потому, что в одиночку кто увидит, чего ты добился? Ещё один Человек и пара пауков. У них были имена: Бьянка, Леус, Полоний. После того как она вошла, она видела их часто, потом изредка, потом редко, а после этого всё замутняется.

Ведь она стала героем, спасителем, богом. Куда уж поспевать за суетой её светского расписания.

На планете, названной Имиром колонистами, которые так и не добрались до неё, стоит машина, а внутри машины есть... мир. Мир, в котором те колонисты добрались, назвали планету, боролись, строили и умирали. Внутри того мира — ещё один мир, где те же колонисты сделали иной выбор. А внутри того мира... Слои смоделированной реальности внутри машины перелистываются, как страницы книги. Есть терраформеры, чьё знание об утраченной Земле ещё свежо — до того, как её погубили, — а глубже — ещё более глубокие слои. Алис и её товарищи прощупывали их, точно спелеологи, спускаясь с уступа на уступ, проживая миры внутри миров в попытке достичь исходного уровня — корня, подлинного.

Кто-то построил эту машину. Это неисчислимо сложное устройство — симулятор или записывающий аппарат, — которое заняло несколько кубических километров в коре Имира. И даже не единственное, что нашёл её народ. Три штуки на настоящий момент, плюс ещё несколько мегаструктур совершенно неясного назначения. Наследие древней цивилизации, чьи технологии оставляют технологии народа Алис далеко в тени. И при этом — кроме этих разрозненных чудес, ничего. Ни кораблей, ни космического мусора, ни родной планеты. Никакой информации, которая привела бы к этим вещам или ответила бы хоть на один вопрос. Просто предметы, занятые предметными делами. Просто слой за слоем симуляции более поздних событий — тонкое воспроизведение информации, точность которого способна довести до слёз. Миры выдуманных людей и существ, смоделированных на атомном уровне, — тех, что мыслят, страдают и знают радость и никогда не понимают, что они ненастоящие. А для тех, кто ныряет в этот экзистенциальный водоворот, они кажутся настоящими и тебе — как обнаружила Алис. Её исследование — не сидение над пыльными фолиантами, а жизнь среди самих авторов, знание их чуда и их боли. Она может гулять между страницами истории, заключённой в громадные инопланетные машины. Прожить сотню жизней и назвать это исследованием.

Только это не история. В том-то и штука с историей, с реально случившимися в прошлом событиями: они произошли, и произошли одним конкретным способом, объективно, — так что можно изучать оставленные ими обломки и последствия в надежде, что это приблизит тебя, исследователя, к пониманию того, что произошло на самом деле. А со вложенными мирами внутри машин штука в том, что они проигрываются снова и снова — те же, иные, — реагируя на присутствие наблюдателя так же проворно, как если бы каждый из них был единственной субатомной частицей. Если знаешь, что произойдёт, — не знаешь, где ты находишься; а стоит определить своё положение в них, как перестаёшь понимать, что произойдёт. Алис, находясь там, — лишнее тело среди обитателей сна, — уже изменила течение этого сна. Даже не наступая на бабочку — просто находясь там и вдыхая глоток воздуха, предназначенного для кого-то другого, — этого уже достаточно, чтобы всё изменить. А если ей не понравится — она может изменить всё ещё раз, по-другому, ещё раз и ещё.

Она помнит встречу с товарищами — подведение итогов узнанного. Замысел был в том, чтобы проникать слой за слоем симуляции, пока не доберутся до Глубинных Оригиналов — как они это называли. Слоёв, в которых записаны реальные строители устройства. Такова была мечта. Должен же быть слой, к которому можно получить доступ, где машина записала своё собственное зарождение. И тогда они, исследователи, всё бы узнали. Тогда они смогли бы выбраться обратно из всех тех слоёв симуляции, что наросли поверх правды, как двуличный коралл, и представить свои открытия изумлённой вселенной.

Её команда, её ровня, её товарищи: Бьянка — отчаянная, прямая — серо-бурая паучиха с головогрудью размером с голову Алис. Она сигналит, отбивает вибрационную речь, машет педипальпами. Язык осязания и зрения, который импланты Алис переводят в человеческие слова, интонацию и подтекст без всякого сознательного усилия. Я обнаружила замечательные мифологические конструкции в культурах сеннуати — они, я полагаю, содержат память об изначальных создателях. Мы приближаемся.