Дети Раздора

Голова Неко поднимается. Не так, как двигается на шее человеческая голова, а как поворачивается что-то марионеточное. На её лице — самая жуткая, самая ликующая улыбка, какой Неко Касмар не носила ни разу за всю свою жизнь.

— Я-з-д-е-с-ь, — раздаётся её голос, — и он всё ещё звучит как её голос, хотя настолько громкий и хриплый, что должен был бы порвать горло, — чтобы сказать вам: уйти или остаться.

Пальцы Мескло сжимаются на верху стены. Убить её огнём, — кричит инстинкт, — но её ум, хозяин инстинкта, хочет услышать ультиматум.

— Уйдите, — и вы дольше сохраните то, что вы есть, — визжит им Неко наверх. Каким-то образом она говорит, не нарушая этой ужасной улыбки. — А останитесь. Останьтесь — и станете частью приключения. Останьтесь — и будете вечно. Уйдите — и проживёте короткие жизни. Что вы выберете? — Не спрашивая их, а скорее ставя философский вопрос самой себе.

Неко разводит руки, работает суставами — плечи, локти, запястья — словно наслаждаясь движениями.

— Я проигрываю бой, — говорит она разговорно, но всё той же кричащей громкостью. — А значит, выигрываю войну. — Она смеётся высоким, визгливым хохотом — таким, какого Мескло никогда не слышала из человеческого горла.

«Мира, это ты?» — окликает голос их гостей, тоже неестественно громкий, гулкий, как обходительный гром.

— Мира… — Неко роняет руки, и улыбка сходит с неё. — Просит прощения. Так просит прощения. Так…

Голос стихает, губы всё ещё шевелятся, но слишком тихо, слишком далеко, чтобы Мескло разобрала. Потом лицо Неко снова задирается вверх, и улыбка растёт на нём, как плесень.

— Мира! — говорит она, — и колоссальный зверь взрывается из кромки леса и вбивает её в землю. Три метра в холке, в броне из пилообразных чешуй, но с гривой, как у льва. Плёночные крылья, слишком маленькие для какого-либо практического толка, трепещут флагами со спины. Морда, хоть и построена вокруг громадных челюстей с саблеобразными клыками, чем-то похожа на человеческую. Знакомое лицо, — которое Мескло видела в тех или иных подобиях на разнообразных худших чудовищах Жизни за свой век, и в набросках из архивных записей прошлых поколений. Один из обликов Жизни, который она всегда выкидывает, когда хочет донести послание своим человеческим жертвам.

Он свирепо мнёт Неко, кидает её из стороны в сторону, пока в её теле не остаётся, наверно, ни одной целой кости. Он трясёт её в зубах, потом выплёвывает искорёженный труп. Наконец, набирает воздух и извергает нечто красное и едкое, отчего останки съёживаются до простых обломков и обугленной корки.

Затем он поворачивает свою человекоподобную морду вверх, к потрясённым зрителям на стенах. Мескло замечает движение у своей левой руки и видит: паук забрался туда. Искусственный паук, отмечает она. Штука из металла и пластика, движущаяся как живая. Голос идёт из него, достаточно тихо, чтобы слышать могла только она.

Я знаю это лицо, — говорит он. — Кто это?

— Это Жизнь, — просто отвечает Мескло.

Голос поднимается из недр чудовища. Он почти так же искорёжен, как было тело Неко, пробиваясь через эти зубы. То, чем он оформляет слова, не имеет отношения ни к губам, ни к языку, но к какому-то другому органу, что тянет и напрягает искривлённые мышцы его груди. Как эти диковины всегда и делают, он говорит на старом языке, привезённом на корабле, вотчине Классицистов, из которых вырос Орден Мескло.

— Эту штуку, что пришла к вам, — говорит им чудовище, — уничтожьте. Несите огонь. Несите кислоту. Спалите весь лес, если надо. Истребите её, сколько бы вас ни погибло, — иначе мир сожмёт кулак вокруг вашего гнусного поселения, и станет так, будто вас и не было.

Донеся своё послание, он поворачивается и мягко уходит в деревья, которые, кажется, сами перед ним расступаются.

«Гери Хартманд», — доносится голос из паука, — а поскольку паук совершенно неподвижен, это, должно быть, тот другой, эфемерный третий, говорит. — «Что за хрень?»