Дети Раздора

13.2

Есть у инвазивных видов такая закономерность. Они эволюционировали вместе с ограничениями на свой рост и успех, так что в естественной среде они — всего лишь маленький винтик большого сообщества. Вырви их оттуда, — и, если они выживут, они могут стать проблемой. Нет ни хищников, ни паразитов, ни конкурентов, знающих их фокусы. Словом, ничего, что помешало бы им буйно захватить новую территорию. Отравить, сожрать или просто взять числом местных обитателей, которые понятия не имеют, что делать с этим новым и невоспитанным соседом.

Вот такая история.

Там, где ограничения были не биологические, а средовые, феномен работал иначе. Возьми что-нибудь из арктики древней Земли и забрось в её тропики — оно не превратится вдруг в супервид, вытесняющий аборигенов. Оно перегреется и сдохнет, положив всю свою эволюционную историю на то, чтобы удерживать тепло вопреки льдам родной тундры.

Так обычно и бывает в природе. Но, как достаточно продвинутая технология неотличима от магии, так и достаточно продвинутое терраформирование может быть неотличимо от природы. Как Хиерон начинала понимать, оно всё равно оставалось таким же искусственным, как часы, где каждый зубец и каждая шестерня свидетельствуют о существовании давнего творца.

Жизнь, обвившая талию этого мира, не была видом, добравшимся до своей радикально враждебной среды обитания естественным путём, хотя глубоко в её генах и сидела капелька тихоходочной выносливости, немного от лишайников со старинных орбитальных станций. Эта жизнь была способна на широчайший фенотипический разброс в любой отдельно взятый момент. Скажем, в вакууме открытого космоса. Дотянувшись до земли, она смогла разрастаться и в орбите — за счёт питательных веществ, поднимаемых по этому немыслимо тонкому стеблю. Медленно, как Хиерон и видела. Ошибалась она в другом: она думала, что медленно — это его природа, а не потому, что обстоятельства держали его на голодном пайке.

«Мардук» был рассадником электромагнитных сигналов. И в силу требований своих создателей жизнь Хартленда сохранила чувствительность к электромагнитному спектру. Она тянулась не только к солнцу. Так что, когда корабль-ковчег вышел на орбиту рядом с Бобовым Стеблем, сообщение было принято громко и чётко. Кушать подано. Бобовый Стебель — исполинский, единый организм, корнями ушедший в почву, а за́мком уходящий за облака, — начал расти. Он рос к кораблю, как побеги — к свету. Коснулся обшивки, распробовал массу, минералы, молекулы, каких в его обычной диете из пыли и микрометеоритов не бывало. С той оппортунистической адаптивностью, ради которой его и проектировали, он с азартом принялся за пиршество.

Как это могло произойти без того, чтобы кто-нибудь из людей Илшира заметил вторжение с самого начала? А зачем бы кому-нибудь из них праздно пялиться в бескрайнюю ширь борта «Мардука»? Как будто у них не нашлось бы занятия получше. Внутри корабля все руки были заняты подготовкой к колонизации. А когда Бобовый Стебель прорастал сквозь слой за слоем в обшивку, он попутно разбирал по кирпичикам всю сигнализацию, одновременно поедая вещество корабля. Он даже не устроил утечки давления. К тому моменту, когда между жёстким вакуумом снаружи и атмосферой внутри корабля не оставалось ничего, кроме него самого, там уже оказывалась и весьма плотная масса его самого. Он был ревнивым едоком, в конце-то концов. Утечка воздуха унесла бы с собой молекулы, на которые у него имелись виды.

Всё это, конечно, поддавалось локализации. Даже если он расползся на десять, двадцать метров сквозь обшивку во все стороны — а он расползся, как раз в это время выяснял Илшир, — они могли выставить достаточно широкий кордон, запереть его в отведённых границах, выжечь. Пронесло, как говорится, на волоске. Повезло, что Бартилоу как раз проходила мимо...

Вторая фаза — споры. Дай орбитальной жизни Хартленда шанс разнести себя вширь, и она этим шансом не пренебрежёт. Неправильно сказать, что она этого шанса ждала; но у неё, вне всякого сомнения, был поведенческий репертуар, чтобы им воспользоваться. К этому моменту она припорошила внешнюю обшивку добрых половины всего «Мардука». А стоило ей просочиться в кислородно-азотную атмосферу — она развернула аналогичный штурм и внутри. Не ядовитые споры. Не убийственная атака на экипаж. У Бобового Стебля не было о них никакого представления, а человеческая иммунная система — за исключением нескольких сильных аллергиков — более чем справлялась с такими пришельцами. Но там, где они оседали на неорганических поверхностях, они прилипали и прорастали. Микроскопической плёнкой, чуть шершавой под пальцами. Едва различимым обесцвечиванием, расцветавшим на металле, пластике и резине стен. Пятном. Плесенью. Жёстким, коростяным наростом, который не поддавался ни скребку, ни огню. И он ел, ел, ел.

Никакого злого умысла, конечно. Просто жизнь занимается своим жизненным делом. Плодиться и размножаться за счёт своего субстрата. История стара, как мир.

А ещё была лаборатория. Образцы под стеклом, и многие из них полагались абсолютно, окончательно мертвы. Сублимированные, но они жили в вакууме, и что ему с того? Заспиртованные — только он же выпивал что угодно, разве что не икнув. А стекло? Он ел стекло. Многие обычные растения включают кремний в свою структуру — неприятный сюрприз для мягкозубых травоядных. Но этот был не обычный. К тому моменту, когда Хиерон обнаружила проблему, он уже пробурился из её образцово-показательной изоляции, едва замедлившись ради закуски. Она взяла на борт приличное количество Бобового Стебля, рассчитывая на долгий и продуктивный период исследований и тестов. У образцов, которые её команда пускала на анализы, особой возможности пустить корни не было, но вот у запасов на хранении, вдали от глаз...

Он уже выпускал листья к солнцу на внешней обшивке. Он прорастал в корабль из своих запечатанных контейнеров. Он ел «Мардук»; каждый компонент, каждая система и каждый элемент конструкции были очередным лакомством в невероятном меню, которое вселенная подала ему на потеху. Бобовый Стебель голодал тысячи лет — и вот теперь пировал.

И всё же они, может быть, ещё могли его остановить. Могли, по меньшей мере, замедлить его. Разработать смертельный яд (правда, даже собственным создателям Стебля это не удалось). Отрезать целые секции корабля (правда, эта штука уже разрослась так далеко, так стремительно!). Но примерно в то время, когда Хиерон и Косимир обнаруживали масштаб проблемы, кое-что ещё осознавало, что появился новичок. Кое-что на планете, кое-что из планеты.

С этого мгновения в дело вступил злой умысел, и «Мардук» был обречён.