Дети Раздора

11.6

Когда Неко приходит в себя, женщина здесь. Не ужасающее мыльно-пузырное приближение, а в полной живой субстанции и цвете. Женщина странного вида, но не так уж очень странного. Такой человек, которого не знаешь из своего города, но если бы ты поехала в какое-нибудь соседнее место, она бы там не показалась чужой. Носит странную одежду, разумеется, но даже там стиль отдалённо знаком. Неко думает, что видит семейное родство, как будто эти странные ткани, тем не менее, сотканы в узоры, восходящие к общему предку с её собственной одеждой. Портновские родственники.

— Мира, — говорит она.

Женщина кивает.

— А ты — Неко. Неко Касмар. Названная в честь Косимир. Она, вообще-то, не твой предок, но кто-то, с кем твои предки хотели ассоциироваться. Народная героиня.

Неко моргает. Ничего ложного, но люди обычно так не говорят. Даже пока она это думает, то же откровение, кажется, приходит и к Мире. По её лицу проходит досада, и она делает шаг назад.

— Иди, садись, — приглашает она.

Неко всю свою жизнь прожила в зелёных пространствах или рядом с ними. Зелёные пространства — враждебные, тайные, тенистые, обманчивые. Глуши доверять нельзя; Жизни доверять нельзя. Иногда с ней можно заключить сделку, но никогда на твоих условиях. В другие разы она просто хочет тебя убить или мучить, сделать тебя больной, заставить тебя голодать. Ей нравится боль. Вот что такое зелёное. Вот что такое мир, для Неко.

За Мирой — зелёное пространство, какого она никогда не знала. Низко подстриженная трава, аккуратно скошенная, и обрамлённая живыми изгородями, что были подрезаны с геометрической точностью. То тут, то там их венчают монстры, но монстры сделаны из изгороди, бессильные, слегка нелепые. Грифон встаёт на дыбы, рыба извивается вверх, некая длинноносая тварь неясного происхождения — просто как бы сидит в довольно унылой позе. В голове Неко всплывает слово «слон», и она думает: Правда? Проблема в том, что ни она, ни мастер по топиарному искусству на самом деле никогда не видели слона, так что никто не может сказать, насколько удачно получилась эта имитация.

Небо синее, безоблачное, солнце пылающе яркое, иного цвета и характера, чем шар, что Неко знает. В атмосфере Мардука больше твёрдых частиц и водяного пара, чем в земной, а её звезда излучает в слегка ином спектре. Но это, по всей видимости, Земля. Неко знает эти вещи, и с неудобством осознаёт, что не должна была бы. Земля, вообще-то, так не выглядит, даже если это реальное место. Это ядовитая звезда, от которой все бежали, на великом корабле, что привёл её предков сюда. Если бы Земля выглядела так, почему бы кто-то её покинул?

— Земля когда-то была такой, — говорит Мира, — хотя Неко, вообще-то, не озвучивала вопрос. — Или, по крайней мере, так она выглядела в припоминаниях моего самого раннего воспоминания. — Странно избыточный оборот речи. — Иди, садись.

Там стоит стол. Длинный, с множеством стульев и множеством гостей. Мира заняла ближайшее место — во главе стола. Справа от неё приготовлено место для Неко. На столе — маленькие пирожные на изящном фарфоре, чашка горячего чая, только что налитого и дымящегося. Неко не знает, что такое чай, и в её воображении пирожные не выглядят как эти глазированные и украшенные вишнями, но она понимает, что это такое, и даже знает, каким должен быть вкус чая.Она издаёт тихий, неуверенный звук.— Садись, пожалуйста, — говорит Мира, слегка напряженно.Неко подходит к своему стулу, кладёт руку на спинку и бросает взгляд на остальных гостей. Они пьют чай, едят пирожные, и, вопреки народной мудрости, у них ещё остаются пирожные, даже когда они уже наелись. Она замечает женщину в каком-то тяжёлом доспехе: на шее у неё широкое кольцо, а на столе рядом с чашкой лежит шлем с забралом. Там же сидит мужчина, у которого затылок занимает громоздкая конструкция из механизмов. Ещё один мужчина, более крупный, положил опухшую ногу на табуретку. И ещё, и ещё. Они кажутся тенями, пока она не сосредоточивает на них взгляд — и тогда лица и имена выплывают в реальность. За ними сидят другие, которым стулья и чайный сервиз явно не по размеру. Многоногие существа, высасывающие пищу из чашек длинными клыками; извивающиеся формы с щупальцами, невероятно удерживающиеся в воздухе; и вещи похуже.

— Нет, — резко отвечает Мира, возвращая её внимание. На мгновение сама Мира становится лишь тенью, пока взгляд Неко не возвращает ей реальность. На мгновение и сама Неко превращается в тень.— Я, — говорит Мира. — Я — настоящая. Посмотри на меня, Неко. Сядь.Неко садится. Внутри она дрожит. Что-то ужасно не так. Вокруг неё все тени разыгрывают своё чаепитие. Они шепчут вежливую беседу, которая звучит как «бу-бу-бу», пока она не сосредотачивается на них, и слова всплывают на поверхность бормотания, словно трупы из тёмной воды.— Пожалуйста, — говорит она. — Я не знаю, где нахожусь и что происходит.Она ждёт, что знание придёт к ней, как и всё остальное, но этого не происходит. Она понимает, что это потому, что Мира мешает ей узнать.— Мне нужно понять, что происходит, — говорит Мира. — Пожалуйста, поможешь мне? Эта планета пытается уничтожить меня, и я не знаю, почему. Что я сделала? У Неко короткое воспоминание о топорах, о крови, об омерзительной изменчивости.

— Да, — признаёт Мира. — Это. Но в моё оправдание, это было, ну, в моё оправдание. И мир нападал на меня и до этого. Я не из этого мира, это правда. Не с твоей планеты, не с Земли. Как бы я ни старалась, я всегда буду иной. Но я была на многих мирах, и они так не работают. Они не объединяются, чтобы меня изгнать. Это не... Неко, почему это происходит?

Неко только знает, что у глуши есть воля, и воля эта злая. Глушь постоянно ведёт войну с людьми, и единственное, что спасает людей от вымирания, это факт, что их страдания забавны. Жизнь — это борьба; борьба, которую можно только вынести, но никогда не преодолеть. Вот что дети узнают у материнской груди, те, кто не осиротел еще. Она понимает, что Мира этого не знает, или не иначе, чем через Неко. Мира ужасается воспоминаниям Неко, а Неко ужасается невежеству Миры.

— Я однажды боролась, — тихо говорит Мира. — Давным-давно, когда борьба была всем, что у меня было, но даже тогда моя жизнь была лучше твоей. Угнетение того мира было случайностью, а не злобой. Как целый мир может быть злобным? Я не понимаю.

Неко тоже не понимает. Она никогда даже не задавалась этим вопросом. Именно так они живут, на Мардуке, и их взгляд на отравленную Землю таков: она была ещё одной планетой, посвящённой мучениям своих детей. Мира знала иные жизни и лучшие жизни, и несправедливость этого приводит слёзы на глаза Неко. Она встаёт и...

Она не может встать.

Все гости чаепития смотрят на неё. Тёмные глаза в тенистых лицах, чашки застыли на полпути к губам. У тех, у кого есть губы.

Неко пытается оттолкнуть свой стул, но он частью земли. Она пытается встать снова, но она — часть стула. Все они часть. Они — одно, и это одно — она, и она часть его.

— Прости, — говорит Мира. — Я пытаюсь взять себя под контроль, но ты... Когда ты пришла ко мне, я была просто кожей, просто кожей над всей... всей мной. Остальной мной. Нами.

Неко не понимает, но потом она понимает, полное просветление хлынуло, как будто Мира открыла дверь в глубины моря. В этот момент она узнаёт ужас за всеми возможными границами. В сердце ужаса есть и слава, хотя она — ужасная вещь по-своему. Когда она была в зубах мира, он держал её несколько десятков лет, самое большее, прежде чем сломал её, но теперь она здесь, — она здесь внутри Миры.