Дети Раздора

1.3

Незадолго до ее рокового визита в берлогу Хартманда они торчали вдвоем, Редина Котт и Кен Пил, убивая время в командном узле миссии. Странное для них место — точно детишки, употребляющие наркотики вне поля зрения школьной системы наблюдения. Но поскольку миссия раз за разом шла наперекосяк, никто из остальных не склонен был подолгу торчать в окружении напоминаний об их общем провале. Так что узел «Панкреатора» превратился в захудалое захолустье, где парочка отщепенцев могла насладиться легким рекреационным поджариванием мозгов.

Кен Пил был на десяток с лишним лет старше Хартманда и Дорчесон и почти на три десятилетия — Котт и Милнера. В свое время он был патриархом целого ряда биотех-предприятий, одним из главных вдохновителей для тех подающих надежды новичков, какими были все остальные. Котт проштудировала его блистательную карьеру, вероятно, основательнее прочих. Хартманд считал Пила доказательством того, что Гениальный Новатор — реальный и измеримый архетип, движущий мотор человеческого прогресса. Котт же полагала, что старик по большей части служит доказательством ошибки выжившего. В пору его восхождения вокруг хватало клонов Кена Пила — не буквальных, просто родственных душ (его затея с самоклонированием ничем не кончилась), — и все прочие разбились и сгорели так, как это обыкновенно и делали подобные магнаты-химоголовые. Один лишь Пил как-то умудрился сбалансировать самопичкание химией и гениальность и выйти с другого конца с работоспособными, прибыльными результатами. Микробная гидроочистка, что звучало как оксюморон, но дала девяноста процентам мира питьевую воду, а десяти процентам мира — новый способ эту питьевую воду им продавать. Теломехондрихон был еще одним — что звучало для Котт как инопланетная раса из скверного медиапродукта, но прямо сейчас трудилось в клетках всех, кто мог себе это позволить, восстанавливая ДНК и продлевая жизнь. Горстка подобных нестандартных идей оставила Кену Пилу довольно средств, чтобы вариться в собственной голове до конца его продленной жизни. Когда Хартманд предложил ему место на «Панкреаторе», он ухватился за эту возможность. О чем Хартманд с тех пор, несомненно, пожалел.

Пил был, как обычно, в своей подвесной люльке и упер голую мозолистую ступню в одну из панелей. Котт приходилось нервно перепроверять, что все сенсорные поверхности отключены, — иначе бог знает что его пальцы могли бы вытворять с параметрами миссии. Он время от времени отталкивался ступней, чтобы поддерживать раскачивание. Вокруг них сотня голографических дисплеев объясняла, до чего бесславно подыхает их нынешняя итерация на планете. Пора было стереть поверхность начисто и засеять заново, но после полудюжины крахов никто не был уверен, что очередная перезагрузка стоит трудов. Милнер спроектировал дисплеи так, чтобы они были мгновенно ясны и информативны, и, хотя обычно Котт не доверила бы ему спроектировать и зубную щетку, в этом случае он попал в самую точку. То есть каждая деталь их провала мгновенно доносилась до глаза.

— Ты хандришь, Киткат, — сказал ей Пил. У него было лицо, переросшее собственную косметическую хирургию, так что разные его части морщинились с разной скоростью, где-то обвисая, где-то натягиваясь. Одна костлявая рука протянула ей пластиковую баночку, и янтарные пастилки внутри перекатывались тем чуть сальным манером, каким это делают вещи под центробежной тяжестью. Если только это не было плодом ее воображения.

Пиловы снадобья она пробовала. Их подгоняли очень прицельно под его собственную химию тела. Он был кудесником мозгового лакомства с клиентурой из одного человека. Еще одно его новшество, весьма индивидуальное. Его переняли в ряде юрисдикций, в остальном настроенных против наркотиков, там, дома. Идея была в том, что можно закодировать все желаемые эффекты любого кайфа, за которым ты гонишься, безо всяких минусов, и популярно это было главным образом потому, что ценник гарантировал: это лишь для очень богатых людей, — а у настроенных против наркотиков юрисдикций никогда не было особых претензий к богачам, запихивающим себе что-нибудь в нос. Чего никто, кроме Пила, не понимал, так это того, что минусы в наркотиках обычно и есть желаемые эффекты, и потому вся затея обернулась унылым провалом по части регуляторики. Из-за чего пиловское пристрастие какое-то время финансировалось изрядными муниципальными деньгами. Теперь у него была целая фармакопея эликсиров, оказывавших на него точное и выверенное действие и дававших дико непредсказуемые результаты для кого угодно другого. Она вежливо отмахнулась от баночки. У нее прямо тогда по венам гулял собственный коктейльчик, который традиционно не ладил с новичками. Он делал ее задиристой, стервозной и жаждущей испортить кому-нибудь день. То есть попросту еще больше похожей на саму себя.

— Хм-м, — сказал Пил и занялся выбором того, чем бы себя дозировать. Он поглядывал на нее краем глаза. Он чего-то ждал.

Котт ощутила узел, внутри. Ту штуку, что была ею. Будто все остальное в ней — мясо, нейроны, имя — было лишь биомех-скафандром, который узел пилотировал туда-сюда. А узел означал неприятности. А точнее — неприятности с пометкой «на экспорт», кому угодно. Она добралась в жизни так далеко — пятьдесят лет, младшая из них всех — тем, что была очень умна по части создания неприятностей. Изобретая новые способы помешать в котле. Испортить кому-то день, раскопать секрет, сорвать сделку, подсидеть соперника. Узел затягивался туго — она чувствовала себя живой. Оставь мир в покое — и узел ослабевал; ей казалось, что она теряет себя.

Самосознания у нее хватало, чтобы понимать, до чего все это нездорово как набор черт характера. Что она была собой, лишь когда узел дергал ее изнутри. Может, потому она и связала свою судьбу с этими манией-величия одержимыми. Собственные проблемы отлично встают в перспективу, когда твои соседи — Гери Хартманд и Кен Пил.

Сейчас узел ей что-то говорил, стягиваясь туже. Что-то было неладно.

— Что ты сделал? — спросила она.

Пил снова оттолкнулся, качнулся, одарил ее святошеской ухмылкой.

— О-хо-хо, — кротко сказал он.

— Что ты сделал? — повторила она. Потом, задним числом: — Что ты тут делал? — Он просидел взаперти в командном узле, только он да его наркотики, достаточно долго, чтобы смена времени показалась уместной.

— Мы, — поправил он, несколько бессмысленно.

— Что «мы» кто теперь? — потребовала она.

— Весь твой код, Киткат. Твой перевязывающий, рукопожимающий, интеллектуально-данные-ползающий, реактивно-мультифанкующий межгалактический космоткацкий фантабулятрон.

На миг ей показалось, что у него удар, но потом она сообразила, что он над ней измывается, отыгрывая свихнувшегося умом чудика, чтобы действовать ей на нервы. Если тут кому и действовать на нервы, то это, по ее разумению, была ее работа.

Она послала сигнал внутренним тормозам, и те принялись промывать ее систему, обостряя ее, чтобы она могла разобраться, что происходит. Узел затянулся еще туже. У кого-то неприятности. Возможно, у нее.

Дисплеи были неправильными. Что-то творилось. Она удвоила очистку системы, клеточные фабрики выкачивали противодействующие агенты, чтобы вымести всю дрянь из ее кровотока. Ирония в том, что это тоже был фирменный продукт Кена Пила.

— Что за… — Она смотрела на признаки их новейшего провала, планетарную микроэкологию, пожирающую саму себя. Это по-прежнему был провал, но это был… другой провал. На порядок сложнее, чем ему полагалось быть. — Мать честная, что ты с этим сделал?

— Я одарил его тобою, — фыркнул от смеха Пил. Она не бросалась словами вроде «фыркнул от смеха», но именно это сукин сын и проделывал. — Это была твоя идея. Я лишь перевел ее с твоей дохлой старой архитектуры данных на наши живые системы. Смотри, они все переговариваются друг с другом. — «Они» — это миллиарды микроорганизмов, что прямо сейчас проваливали терраформирование планеты под ними.