Дети Раздора

11.1

Нановирус Керн был сконструирован так, чтобы связываться с ДНК своего первого хозяина, становясь скорее органеллой, чем инфекцией, и передавать своё манипулятивное влияние по поколениям. С того момента, как они столкнулись с этим вирусом, стоматоподы стремительно эволюционировали под жестоким давлением собственной компании. Вирус обнаружил у них уже имеющееся: (1) понятие о других отдельных особях своего вида; (2) способность их оценивать и запоминать их качества; способность образовывать союзы (изначально — только брачные пары, между которыми их насильственные территориальные порывы обуздывались. Эта функция быстро распространилась и на других внутри их конкурентных структур доминирования); (3) начальный зародыш теории сознания, необходимый, чтобы разыгрывать лживые демонстрации силы, которой у них могло и не быть; (4) почти нелепо богатый сенсориум, включая зрительный аппарат, не имеющий равных в природном мире. В дополнение — и не связанный с их драчливой социальностью — у них был крошечный ум, остро настроенный на решение физических задач в мире: раковины разбивать, дома вырывать, пищу находить и хищников избегать. И этот ум быстро перевёл свои компетенции на более символические задачи. Честно говоря, они лучше подходили для того, чтобы захватить мир, чем сухопутные портииды, за исключением того, что в самом что ни на есть буквальном смысле они были себе злейшими врагами. И всё же стоматоподы разрастались, эволюционировали и толкались локтями между собой, а также против угрожающих видов. У них была долгая гонка вооружений с несколькими видами головоногих, которых вирус Керн тоже коснулся. Но эти враги были асоциальными одиночными охотниками, тогда как стоматоподы были асоциальными обитателями колоний, которые всегда могли собрать бригаду, чтобы пойти отдубасить каракатицу — когда и где потребуется.

Тысячи лет назад, значит. Могучий самец стоматопода, — назовём его Катон для удобства ссылки. Имена, если честно, для креветок-богомолов — штука непростая. Катон, называя самого себя перед сородичами, использовал бы определённо иное кодирование с крепостными, чем с вооружёнными последователями. Встретив сородича, которого он нашёл бы сильнее, — у него было бы наготове и третье имя для передачи этому могучему индивиду. Впрочем, Катон никого сильнее не встречал, потому что перед ним дюжина других ударных ракообразных, вместе с горсткой прирученных мурен, — и всё это сидит в его уме как его сила. И перед ним, потому что ни один лидер-стоматопод не позволил бы своим вооружённым последователям сидеть у него за спиной, если только он хотел бы оставаться лидером хоть сколько-нибудь долго. Единственные, кому позволено сновать в тени Катона, это его крепостные, — и они буквально разоружены: их великих придатков нет, чтобы они могли выполнять манипуляторные задачи, но не угрожать ему.

Вид этот не доверчивый. И не слишком-то заинтересован в инструментах. Они понимают такие принципы, как рычаг, силы и конструкции, и они возводят удивительно сложные сооружения, — подпёртые лабиринтами тоннелей. Делают это они... ну, не руками, но конечностями, и массовой рабочей силой, а поддержка воды делает перемещение больших весов проще. Они умеют вырезать по камню, кости и раковине, но не сумели ни металлообработки, ни огня, — по очевидным причинам, — да и дерева под водой тоже нет. Их природные дары означают, что не существует буквально ни одного оружия, которое они могли бы создать, и которое превзошло бы просто удар по чему-нибудь.

Катон был в походе, несколько печального свойства. Не то чтобы он видел это так, или ценил бы глобальный смысл этого. Его вид значительно крупнее, чем был когда-то, благодаря заботам нановируса. Метр сорок, от глазных стебельков до тельсона, плюс ещё шестьдесят сантиметров дистанции удара. Это увеличение сместило то, какие хищники — проблема для его народа. Дело не только в том, что старые враги — по большей части разные виды рыб — теперь слишком малы, чтобы быть угрозой, но и в том, что твари, ниже внимания которых он раньше был, теперь остро заинтересованы в сегментированной закуске. Помимо более крупных видов осьминога и некоторых акул, народ Катона особенно страдал от видов морских млекопитающих, которые, хотя вирусом и не были тронуты, оказались почти достаточно умны, чтобы охотиться на возвышенную креветку-богомола.

Не совсем достаточно. Катон возвращается, убив последнего дельфина Мира Керн. Абсолютно последнего, истреблённого именно потому, что они бросали вызов и были опасны для стоматоподов, а в этих океанах есть место только для одного большого умного океанического хищника.

Впереди у него крепость. Искусственный риф, заросший водорослями, кораллами и возделанными полями моллюсков. Крепостные скользят и ныряют над ними, ухаживая за грядками мидий и пастуша рыбу. Они держат дистанцию от охотничьей партии Катона, но им особенно нечего бояться. Разоружённые, они стали некомбатантами: ценным ресурсом. Иногда безопаснее всего быть безобидным.

Когда Катон был здесь раньше, он сразился с тремя лучшими из защитников, воинами, которые все были крепкими бойцами. Ритуальные поединки продолжались более часа каждый, двое сдались, а одна продолжала наступать, пока Катон не был вынужден убить ее. Что было совершенно приемлемо — так это и делается. Всё это было ухаживанием. В былые дни он бы просто прибыл к норе, удерживаемой самкой-стоматоподом, демонстрировал себя и танцевал. Они бы прикинули друг друга на глаз, и потом она бы согласилась впустить его или нет. У вида, где оба пола так настроены на моментальное убийство, согласие всегда было основой гендерной политики. Теперь, в этот более цивилизованный век, как только Катон зарекомендовал себя как воин, ему было поручено выследить этот последний атавизм китообразных. Он со славой вернет растерзанный труп дельфина и будет принят как новый совладелец поместья.

Другая Катона, значит "она", — на этот раз самка, — потому что они все одинаково ударные. Прошло примерно столетие с тех пор, как умер последний дельфин, и она собирает свои силы. Её крепость значительно грандиознее прежней, переотстроена, так что её увенчанные морскими ежами шпили пробивают поверхность при отливе. Более того, у неё дюжина малых замков, каждым правит феодальный подчинённый. Они собрались перед ней сейчас, как должны делать через равные промежутки. Сложная природа стоматоподной коммуникации означает, что их простая письменная система передаёт только базовые факты, лишённые контекста. Полезно для математики и бухгалтерии, планирования нехваток или проведения переписи, но не для утончённой речи. Катоне нужны её подданные здесь, перед ней. Перед ней и лицом отвернувшись, образуя веер перед ней. Их глазные стебельки позволяют им всё же видеть её танцующую речь, и они поворачиваются, чтобы давать почтительные ответы по мере необходимости, отступая, когда это делают, чтобы гарантировать, что их сюзерен не окажется в пределах их удара. Катона, однако, сидит прямо у них на хвостах, и в любой момент она может ударить их — упрекнуть, ранить, убить. Они находятся в её милости каждый момент аудиенции, — и вот так это делается. Так она напоминает им их место. Если один из них повернётся и останется на этой убийственной дистанции, то это будет вызов, и они будут драться, возможно, до смерти. У Катоны нет милосердия к неповиновению. С учётом того, как легко её подчинённые могут её убить, она не может себе этого позволить.

У каждого из этих меньших лордов под её знаменем (а течения вокруг её крепости пестрят яркими флагами) есть свои дворы, подчинённые им, с воинами, постоянно вооруженными. У них есть свои владения, свои фермы, свои стены, своё богатство, — и всё это по её прихоти. Сейчас на границах гарцует соседняя политическая единица, собирая своих собственных воинов, точно так же, как два года назад были рейдовые отряды безземельных воинов, стремящихся установить новое поместье. Вызов есть всегда, и Катона не хотела бы, чтобы было иначе. Вызов — это жизнь. Однажды её одолеют, и клешни соперника расколют её панцирь. Именно так она совершенно честно желает умереть. Не немощной от старости, не разоружённой в позоре, не больной. Это не религия — стоматоподной Вальгаллы не существует, — просто культура, что переняла у весьма ударной эволюции, и толкает всё дальше и дальше к тому, что сила творит право.