Дети Раздора

10.5

Хартманд получил своё ровно на два дня. Котт наблюдала, как это произошло, деля с ним извилистое головное пространство планеты. Оттеснённая на окраины биосферы раздутым воздушным шаром его самомнения. Она работала над жизненно важными системами «Панкреатора», над тщательно составленной Милнером иерархией потребностей. Кислород, циркуляция воздуха, очистка воды, тепло, свет, еда. Фабрикаторы, в идеале, хотя она прикидывала, что можно начать выращивать плодовые деревья прямо тут, в коридорах, с учётом того, как всё вырывалось из стен. Она пошла ещё на одну прогулку, прежде чем заступить на смену в кресло Смыкания в командном узле. Начинали они с того, что дежурили по очереди на Пи́ловской установке у него в каюте, грибном и антисанитарном решении, но живая ткань мутировавшей биоматерии была проведена насквозь до нервного центра корабля, где запустила некое подобие мозга. По ходу дела она прошлась примерно по четверти дуги вращающейся секции, где каждый шов и стык стен, пола и потолка были вспороты, и жизнь наружу проталкивалась. Усики, лопасти и цепкие ваи. Животных пока нет, но она прикидывала, что это, возможно, лишь вопрос времени. Не важно, что Пил поднял из гравитационного колодца только растительную материю. Если она захочет её выэволюционировать во что-нибудь, что двигается — она это сделает. Она может и жуков, если что.

Она хихикнула — искажённая рябь прошлась по биологическим взаимодействиям Хартленда. Она раскатилась, пока не встретила Хартманда, прервав его собственную деятельность. Он рявкнул в ответ, и рычание это накатилось на неё и стало ею. Его дурной характер, бесшовно соединяющийся с её собственным умом. Она отступила. Он был вкусом жёлчи у неё во рту, головной болью на её лбу, злым голосёнком у неё в голове. Патологическая синестезия.

Хартманд работал над роботами. Он ходил туда-сюда, словно какой-то безумный опылитель, вживляя в мёртвые корпуса живой материал, добытый со стен. Он их таскал руками, задирая Милнера, чтобы тот помогал, пока автоматы все не встали, воткнутые в стенные розетки, создавая биологическую цепь с кораблём, а через органические передатчики корабля — и с миром. Возвращая к жизни своих металлических громил. Котт наблюдала. Ей даже не нужно было вмешиваться.

Царствование роботов длилось ровно эти два дня, после чего все взяли перерыв от источника божественности, чтобы разобрать чёртовы штуковины на части и раскидать куски там, где им заново не срастись. Дорчесон особое удовольствие получила от того, что молотком забивала их в перкуссионное забвение, выпуская изрядно стресса, который она, вероятно, предпочла бы направить на самого Хартманда. Дело было не только в том, что у Хартманда абсолютно никаких способов зарезервировать доступ к ним лично для себя не было: любой в божьем кресле мог бы марионеточно управлять роботами. Они никогда не стали бы его личной армией, потому что он не смог разобраться, как выэволюционировать некую систему паролей из бурной живой матрицы, которой они пользовались. Но если бы дело было только в этом, роботы, вероятно, перешли бы в общую собственность и стали бы генерическими слугами, таскать и переносить на общее благо. А довело их до конца то, что они не желали сидеть на месте. Вскоре они уже возникали повсюду. Нависая в дверных проёмах и загораживая проходы, разряжаясь до нуля, потому что не хотели стоять на подзарядке. Жизнь, вложенная в них Хартмандом, простаивать не желала. Биосфера исследовала свои новые возможности, искусственные тела, отданные ей на попечение. Никто этого не хотел. Это было хуже жуков. На второй день после того, как они начали двигаться, Дорчесон отсоединилась от кресла Смыкания и обнаружила пять автоматов, просто стоящих молча у неё за спиной. Её визг вызвал всех остальных, и участь роботов была решена.

Пил, поначалу, оказался кооперативным членом команды, возможно, впервые в жизни. За три первые свои смены он неутомимо работал над восстановлением «Панкреатора». Пока наконец не уговорил биологическое заражение соединиться с их приёмной аппаратурой, все эти чуткие щупальца, тянущиеся обратно к Земле. К этому моменту вложились все. Может быть, там будут корабли Хартманда. Может быть, они услышат, что война закончилась. Может быть, они смогут позвонить домой, и в конце концов кто-нибудь придёт. Кто-нибудь ещё. Кто-нибудь.

Никто. Тишина — от Земли и от космоса. Хартманд даже развернулся к тем точкам в небе, где его немезида, Аврана Керн, работала над собственным проектом божественности. Даже её колючий голос — и тот замер.

Котт наблюдала за лицом Пила, когда они наконец исчерпали все прочие возможности, кроме той, что они одни во вселенной. Пил, наверняка, из них всех был лучше всех в одиночестве. У него в распоряжении была целая химическая фармакопея. Он был одиноким гением, безразличным к своим сородичам. Почему отсутствие Земли ударит по нему сильнее, чем по всем остальным? Только вот она увидела, как в его глазах наконец что-то умерло. Он надеялся — поняла она. Он позволил себе облизать дно того ящика, из которого вышли все беды, и вобрал этот яд в себя. Кен Пил, белая ворона, клоун — нуждался в аудитории больше, чем его четверо сокамерников. В вакууме кривляться не получается.

В свои собственные смены, и вопреки списку, что он сам составил, Милнер пытался запустить Домус. У него была идея, что надзирательская система всё ещё там, её процессы застыли во времени с момента, когда она отключилась. Котт не думала, что это возможно, даже если бы сигнал с Земли не помешал всему. По крайней мере, она уговорила Милнера изолировать Домус от любых ключевых систем, прежде чем бросать ИИ в какую бы то ни было активность. Когда его голос донёсся из покрытых лишайником динамиков, пьяное, растянутое бормотание вперемежку с высоким чириканьем и подвыванием, они его снова выключили. Никто с этого момента не предлагал, что им нужен надзиратель. Котт не знала, был ли это вирус выключения или живой биом, говорящий через выпотрошенный ИИ, но никто не почувствовал достаточно любопытства, чтобы разбираться. К этому моменту были другие проблемы. Они становились жертвами собственного успеха.

Регулировать функции «Панкреатора» через колоссальную и по большей части неуправляемую биологическую систему, которая никогда для этой задачи не предназначалась, было тяжёлой работой. Мелкие ошибки превращались в огромные дисбалансы. В первые несколько месяцев они чуть не задохнулись, не замёрзли, не поджарились; едва избежали катастрофических утечек радиации и токсинов в воде. Все те способы, которыми космос может тебя убить, плюс все те способы, которыми это может сделать и жизнь. Хорошенький коктейль опасностей. Требовалось изрядной концентрации, чтобы не дать миру превратиться в жуков, направляя его эволюцию к той мифической землеподобной цели, и заодно поддерживать пятерых их живыми в консервной банке. Больше, чем мог обеспечить любой один из них.

Пил уже доказал, что мир способен вместить два человеческих ума. Все ненавидели этот вариант, но с парой богов в упряжке они более-менее удерживали каждое возникающее бедствие. Хорошо, что никто не спал, потому что божественный график дежурств был изматывающим, и вдруг быть богом стало куда менее весело.

Биосфера была бесшовной. Это было интегрально к тому, как они её построили. Каждая её часть находилась в диалоге со всеми остальными; именно так она становилась стабильной, функционирующей экологией от микро- до макромасштаба, а не просто умирала снова и снова, как это было в начале. (Что за унылый миф о творении!) Когда они были в Смыкании с ней, жёсткого барьера между ними и живым целым планеты не было. В этом-то и была её божественность, расширенный ум, усиленный потенциал. То, что до сих пор приводило Редину Котт в трепет всякий раз. И всё же то, что мир подавал ей, было бледной тенью того, чем оно бывало, потому что там её никогда не оставляли одну, её сотоварищи-боги.