Дети Раздора

10.1

— Они нас саботировали, — говорил Хартманд. — Они целились в нас. Из зависти. Они нас вырубили.

Милнер нашёл несколько ламп на батарейках в аварийном шкафчике, который им с Котт пришлось вышибить со стены, чтобы вскрыть. Как и всё остальное, его функциональность была переусложнена и завязана на Домуса. Домус — мёртвая система, как и все их системы. Теперь они сидели в тусклом янтарном свете пары светящихся полусфер. Рабочие лампы, из тех, что предназначены помочь какому-нибудь инженеру-специалисту на время досадного, но кратковременного ремонта, когда обычное освещение вышло из строя. Инженеров-специалистов у них не было. Были только Домус и роботы, и все они были из строя выведены. Милнер — самое близкое, что у них было к ремонтнику, и он уже не сумел выжать из их предельно навороченной системы даже писка.

Свет погас. Реакторные процессы шли по циклу, что, по словам Милнера, займёт до завершения около сорока девяти дней. После чего, в качестве меры безопасности, режим по умолчанию был выключение, если только не поступит код от Домуса. Милнер не знал, как ввести такой код вручную, даже если бы это в принципе было возможно. Впрочем, это не имело значения, потому что операционная система, что позволила бы ему это ввести, была так же обесточена. Реактор теоретически подавал им доступную энергию, но подключиться к ней ни для чего они не могли. Тот факт, что он давал им некоторое тепло, компенсируя потери от излучения в космическом вакууме, был лишь побочным эффектом. Экономическая мера, встроенная в физическую конструкцию «Панкреатора». По правде говоря, — сказал Милнер, — станет неудобно жарко, пока реактор дорабатывает свой цикл, потому что все системы охлаждения выведены из строя, а сбрасывать тепло в космос довольно трудно. После чего быстро станет холодно.

— Может, надо окно открыть, — язвительно предложил Пил.

О людях узнаёшь многое по тому, как они ведут себя в кризис. Пил становился ещё большей сволочью. Никаких конструктивных предложений с его стороны не поступало вовсе, но это не мешало ему открывать рот при каждой возможной оказии.

Скрубберы воздуха представляли собой более непосредственную проблему. У них было около пятидесяти дней химических запасов, чтобы поглощать CO2 и выдавать свежий кислород, но насосы стояли. Их можно было приводить в действие вручную, что оказалось едва ли не единственным стандартным правилом безопасности, которое Хартманд не отменил, вводя объект в эксплуатацию. Это означало, что кому-то придётся мучительно качать рычаг, как какому-нибудь средневековому холопу. Вращающаяся секция сама по себе создавала определённое движение воздуха, но были части корабля, по большей части их индивидуальные каюты, которые быстро становились душными. Лучше было сидеть в самом командном узле. В обществе друг друга. Постоянно.

— Они не могли позволить нам победить, — снова жаловался Хартманд.

Дорчесон, качая рычаг, крякнула. Судя по выражению лица, вряд ли в знак согласия, но она берегла дыхание для работы. К этому моменту даже Хартманд, вообще-то, отсидел свою очередь у насоса, но Котт не была уверена, надолго ли этого хватит. Единственным, кто с самого начала не вкладывался, был Пил, который попросту ни в одну из их операций не включился. Говорил, что смысла нет. Говорил им, прямо в лицо, что они — новаторы, великие мыслители, основатели новой Земли — уже ходячие мертвецы, переиграны энтропией. Теперь тирада Хартманда явно оказалась ему уже поперёк горла.

— Дело не в тебе! — плюнул в него Пил. — Дело не в нас. Ты думаешь, посреди войны, сжигая границы, города, страны, кто-то подумал: «Те венчурные магнаты, что свалили годы назад, — не забыть бы про них»?

— Керн это сделала, — простонал Хартманд. — Она меня ненавидела. Она не могла вынести, что я её обошёл. Терраформирование...

— Керн забыла о тебе в ту минуту, как ты улетел, — с издёвкой сказал Пил. — Она знала, что ты проиграл. Она тебя разорила на Земле, иначе бы ты никуда не сбежал. Ты правда думаешь, кого-то ещё удалось обмануть, что твоё улетание сюда всего лишь вчетвером — это не чистой воды трусость?

Котт хихикнула. Не сдержалась. Хихикнула, потому что это было ужасно, потому что это было правдой, и потому что это была единственная вещь, которую никто и никогда не должен был говорить Хартманду. Эго этого человека было как огромная набухшая киста. Проколи её — и получишь могущественный выброс жёлчи.

Лицо Хартманда на мгновение утратило всякую живость, как будто он умер. Затем оно сжалось в сфинктер ярости, и он прыгнул. Не на Пила — за слова, а на Котт — за смешок. Он издал какой-то звук, просто грубое, задыхающееся клокотание. Трупы слов слиплись друг с другом и заткнули ему горло, так, что ничего связного оттуда не выходило. Он вцепился одной рукой ей в плечо, как тисками, а другая шарила у неё по горлу. Она упала назад, на скошенную поверхность, что когда-то была панелью управления, а теперь просто голым пластиком. Её края впечатались ей в поясницу, и она закричала. Весь командный узел вокруг них словно бы содрогнулся, как будто всё это время он был просто картонной декорацией.

Пил кинулся на Хартманда, пальцы вцепились тому в волосы, рвал его за воротник. Затем Дорчесон бросила рычаг, чтобы схватиться с Пилом, и вот они уже вчетвером неумело сцепились друг с другом, царапаясь, вбивая колени, локти, — удары наносились неумело и принимались угрюмо. Пиная стены, пока Милнер кружил рядом и заламывал руки, говоря вещи, слушать которые никто не удосуживался.

— Дело не в нас! — визжал Пил.

Какой бы коктейль он не закачал себе в мозг, — он впал в нечто вроде агрессивного приступа эпилепсии: он молотил всеми конечностями, бодал головой Дорчесон, хлопал Котт по лицу.

— Дело во всех! Дело во всех! Они вырубили всё! Раз за разом, — пока один за другим они не расслышали действительно, что он говорит, и не отступили от него. В конце концов остался только Пил, на спине на полу командного узла, колотящий по своим внутренним демонам, а ногти прочерчивали линии на его же собственном лице, пока он выл: — Дело никогда не было в нас! Все мертвы! Все мертвы, и мы не заслуживаем жить! Наконец даже его голос сошёл в тишину, и все они, в синяках и растрёпанные, — все, кроме Милнера, уставились на Пила и друг на друга.

— Это не... — сказала Дорчесон. — Это же не значит...

— Это чушь, — постановил Хартманд.

Его самообладание снова было на месте, натянуто на голову, как плохо сидящая рубашка.

— С чего бы им... — Его рот складывал формы, — пока он пытался выстроить некую линию рассуждений, в которой он снова помещался в центре вселенной, пусть даже в качестве жертвы.

— Можем мы как-нибудь наскоро сколотить что-нибудь, чтобы подключиться к приёмникам? — нервно спросила Котт. — Просто... просто посмотреть, что там есть. С Земли. Даже если ничего расшифровать не сможем. Просто посмотреть... В смысле, я уверена, мы услышим... они там восстанавливаются. Бои закончились, и они... снова разговаривают.

Её слова уходили шёпотом в тишину, как сброшенная змеиная шкура.

Мокрые глаза Пила посмотрели на неё. Она ждала, что он опять начнёт свою тираду, но её слова он оставил в покое; с отчаянной, детской надеждой на то, что она может оказаться права.

Милнер, как оказалось, мог попробовать. Если бы её кто-нибудь на любой более ранней стадии предупредил, что Оттис Милнер станет Самым Ценным Игроком в их дисфункциональной команде, она бы вошла в истерический припадок. Но у этого человека нашлось ровно столько практической электроники, чтобы сколотить работающий на батарейках Рубе-Голдберговский агрегат, что подключался к приёмникам. Подавать в нужные системы достаточно питания, чтобы по-франкенштейновски вдохнуть в них немного жизни, исключительно ради целей прослушивания.