Дети Раздора

1.2

Где-то там, снаружи, на веренице миров, которые она застолбила для собственного личного пользования, отвратительная Аврана Керн занималась своей заурядной наукой. Метод Керн они все видели. Уйдя в этой игре достаточно далеко вперед и держа мертвой хваткой основные экзопланетные предприятия, она не потрудилась держать его в тайне. В конце концов, именно на нем строилось ее право хвастаться. Миры для человечества, там, среди космических просторов. Миры, не испорченные прикосновением человека, — чтобы люди могли прийти и к ним прикоснуться. Простора, места и рая довольно для всех. Или таково было то шарлатанское снадобье, что Керн впарила лидерам и народам Земли. Одним из редких убеждений, объединявших мятежных ангелов Хартманда, было то, что Керн и на грош не было дела ни до кого, кроме Керн. Она вписывала свое имя в звезды в качестве колоссального проекта во славу собственного тщеславия. Все это рухнет, они не сомневались.

А когда рухнет, они окажутся владельцами единственного подлинного рая во вселенной. Второй Земли, готовой к заселению достойными, — сторонникам Керн просьба не беспокоиться.

У Хартманда была целая обличительная тирада касательно терраформационных процессов Керн. Приземленные, говорил он. Медленные, унылые и высокорисковые. При моделировании они в большинстве случаев глохли: засушливые пустоши, кипящие ады самореплицирующихся нанороботов, отравленные миры смерти. Чтобы достичь чего-то вроде Земли, пусть даже приблизительной Земли, требовалось постоянное вмешательство терраформационных бригад. Без этого надзора — быть может, самой Керн — как могли те миры стать чем-то, кроме похлебки из едкого радиоактивного осадка? Так утверждали модели Милнера, и Хартманд яростно бился, пытаясь настроить всех против мечты Керн. Но потерпел неудачу. Как и столь многие другие возомнившие себя колоссами, вознамерившиеся оседлать мир, он разбился о нестерпимое самомнение Керн.

К тому времени все пятеро налетели на схожие рифы там, на Земле. Никто из них не был человеком Керн; все они значительно вложились в экзопланетное терраформирование как в будущее человечества. Ставка не из трудных, учитывая тамошнюю нестабильность — что экологическую, что политическую. Но именно Хартманд украл у Керн мир, вымарал его из ее записей, подкупил астрономические проекты. В одном случае и вправду распорядился убить пару видных ученых и свалил вину на эко-активистов. Он изъял звезду с небосвода Керн для собственного личного пользования. А затем, поскольку человек — не остров, пригласил в свой личный пантеон четверых других недовольных терраформаторов.

После чего дела покатились под гору.

Это была вина Дорчесон, ревел Хартманд после первых трех провалов. Она ведь у них дока в геонауках. Если биоматрица не приживается на камне, значит, очевидно, она не выполнила свою работу как следует. Или — после того как Дорчесон дала ему отпор — это была вина Милнера, потому что он отвечал за логистику в целом, и явно какая-то часть их идеального плана не ладила как надо с какой-то другой частью. Или это была вина Пила, и загвоздка была на стороне бионаук. Или, наконец, он обратил свои обвинения на Котт, заявив, что ее увязка данных нормально не срабатывает, — а разве не на нее они все полагались? Почти месяц, в течение которого Хартманд вершил суд и тыкал пальцем во всех, кроме себя. Недобрые времена. Единственной причиной, по которой не случилось всеобщего мятежа, четверо против одного, было то, что буквально все на «Панкреаторе» слушалось только Хартманда. Роботы, Домус, жизнеобеспечение — все было завязано на его слово. Умри он просто во сне — может, они и сумели бы взломать систему, будь на то содействие Милнера и достаточно времени. А так, с все еще живыми руками Хартманда на штурвале, этот человек мог буквально приказать роботам перебить всех остальных, и никто не смог бы его остановить. Не то чтобы у далекой Земли имелась тут какая-то юрисдикция или правовая инстанция. Излишне говорить, что проект продавали им не на этих условиях. Котт поражалась, как это она не разглядела ловушку, прежде чем беспечно шагнуть ей в пасть.

Ума не приложу, как это мы умудряемся раз за разом заваливать проект. Мы же такая слаженная машина.

У нее было неуютное чувство, что на самом деле вина, возможно, лежит на ней. Ее хваленая самовыращивающаяся архитектура — которая должна была позволить процессу терраформирования разгоняться, пока не сможешь взглянуть на планету и увидеть, как все происходит в реальном времени, — с задачей не справлялась. Она не держалась в целости на планетарном масштабе. Котт ее моделировала, и в моделях она работала. Что говорило ей лишь об одном: ее модели недостаточно хороши.

«Гиперускоренное терраформирование из итерируемой почвенной матрицы» — таково было название работы. Такова была большая идея — наследие Хартманда. Начни с искусственной органической почвы, богатой биологическими и геохимическими элементами, и горстки сконструированных микробов. Припудри свой мертвый мир. Заведи и отпусти. Микробы возьмут то, что есть, и превратят это в то, что тебе нужно. Высвободят кислород, накачают тепло, освободят воду. Они будут мутировать, поколение за поколением, реагируя на новые условия, которые сами же и создали, так что каждый божий день смесь будет подстраиваться, чтобы полнее использовать изменившуюся среду и гнать ее дальше, к земному стандарту. Терраформирование по принципу «выстрелил и забыл», расцветающее по всему камню, обращающее пыль в почву, атмосферу — в воздух, а микробов — во все более сложные формы жизни, чтобы крутить рукоять терраформирования все быстрее и быстрее. В моделях он становился пригодным для жизни миром всего за несколько лет, готовым для деревьев, медведей и чего угодно, что пожелаешь. И для людей.

Все понемногу усваивали, что «в моделях» — это несбыточная мечта. Это должен был быть первоклассный мир. Хартманд украл не какой-то хлам. Верный размер, верная гравитация, достаточно близко к своей звезде для жидкой воды на экваторе — а дальше по орбите и повсюду, после достаточной экзотермии и атмосферной подстройки. Вот они, боги с чистым планетарным холстом для своих актов творения, и что они получили…

Смерть. Снова и снова смерть. Их катящийся под гору картинг жизни, у которого отваливаются колеса. Петли химической обратной связи означали, что их маленькие сконструированные труженики работали на собственное истребление, создавая условия, в которых сами же не могли выжить. Бесконечно малое массовое самоубийство в планетарном масштабе. Они перезапускали процесс уже шесть раз и наблюдали, как кишащее воинство невидимок неизменно конструирует собственную погибель. Каждый раз по-разному, и каждый раз точный путь к провалу без труда опознавался задним числом. Накопление токсичных металлов; преждевременное высвобождение кислорода, выкашивающее ранние анаэробные микробии быстрее, чем те успевали приспособиться; штамм-отступник, пожирающий собственных собратьев; паразитизм; отказ вакуолей-токсиносборников; впечатляющий автолиз, когда эти твари попросту сами себя съедали. Даже ошибка кодирования, при которой фракции конкурирующих микробов эволюционировали и бились друг с другом до гарантированного взаимного уничтожения из-за одних и тех же ресурсов, — будто отчаянно стремились воспроизвести ошибки своих создателей.

Оно, пожалуй, и к лучшему, что их на борту было всего пятеро. Приведи Хартманд с собой свору обожающих последователей, он бы сейчас выглядел довольно глупо.

Хотя нет, решила Котт, приведи он их — все, вероятно, были бы мертвы. Потому что перед лицом этакого публичного пригляда Хартманд уж точно позаботился бы, чтобы за провал ответил кто-то другой, ради спасения лица. Потом еще кто-то. И еще кто-то. Приведи он с собой когорту мелких культистов, чтобы лобызать его сапоги и твердить ему, как он великолепен, — сама Котт, вероятно, первой встала бы к стенке.