Истинная для четырех драконов

Эпилог

Шесть лет спустя

— Нет! Нет! Нет! Даже не смей меня трогать! — кричу я Дориану, который совсем обезумел и со своей армией скелетов наступает на меня. Я забегаю со двора в дом Генри, который уже давно стал и моим тоже, и с грохотом захлопываю тяжёлую дубовую дверь. Сердце колотится где-то в горле. — Помогите! Он достроил свой чёртов воздушный шар!

Я срываюсь с места и бегу по широкой лестнице на второй этаж. Ноги сами несут меня в детскую.

Детская комната встречает меня теплом камина и мягким светом магических светильников, парящих под потолком. Это огромное, светлое помещение, которое Генри когда-то хотел превратить в бильярдную, теперь стало настоящим королевством игрушек, об которые можно переломать ноги, но мне повезло в этот раз. Вдоль стен выстроились деревянные стеллажи, забитые до самого верха: резные фигурки драконов, которые Теодор лично покрыл защитными чарами, механические жуки, ползающие по полу, если их завести ключиком, мягкие игрушки — пушистые дракончики всех цветов радуги. В углу громоздится настоящий деревянный замок с башенками и подъёмным мостом, подарок Себастьяна в честь рождения второго сына.

В центре комнаты, на пушистом ковре, стоит Генри Рид. Он держит на руках своего пятилетнего наследника, который внимает каждому слову отца с серьёзным выражением лица, совсем недетским для его возраста.

— Запомни, Эдвард Рид, — говорит Генри, и в его голосе звучит та самая стальная нотка, которая когда-то заставляла меня трепетать. — Ты наследник нашего рода. Когда вырастешь, все драконы будут кланяться тебе в ножки. Ты — будущее нашей семьи.

Пятилетний Эдвард Рид — точная копия отца: те же тёмные волосы, тот же серьёзный взгляд исподлобья и привычка сжимать губы в тонкую линию. Мальчик кивает, но я вижу, как его глаза скользят в сторону брата, который явно скучает на этой лекции.

Четырёхлетний Леонард Хоук, сын Себастьяна, сидит на полу, скрестив ноги, и с выражением лица, которое я научилась читать за эти годы, кривит губы. Он весь в отца: светлые волосы, озорные глаза и эта вечная ухмылка, которая появляется, когда он задумывает очередную шалость. Сейчас он явно не согласен с тем, что Рид — самый сильный дракон в будущем, но тактично помалкивает об этом.

— Леонард, ты слышал? Эти простолюдины решили, что они главные, — расхохотался Себастьян Хоук, стоящий рядом, обращаясь к своему сыну. — Когда станешь министром, как я, будешь постоянно выслушивать вот таких безумцев.

— И почему они так думают? Они же совсем не из благородного рода, — вздыхает Леонард Хоук с такой обречённостью, будто ему объявили о конце света. — Может, тебе надо создать указ, чтобы они так не говорили?

Себастьян открывает рот, чтобы ответить, но я уже не слышу его слов.

Две нянюшки сидят у камина в уютных креслах. Мирра и Хильда — женщины сорока пяти-пятидесяти лет, с мягкими, добрыми лицами и всегда тёплыми улыбками. Они уже много лет работают в нашем доме и привыкли к тому, что здесь никогда не бывает скучно. Мирра — чуть полноватая, с сединой в тёмных волосах и вечно красными от стирки руками, сейчас укачивает на руках самого младшего из моих сыновей. Её тихое пение заглушает шум голосов, и малыш почти спит, прижимаясь щекой к её мягкому плечу. Привыкший к постоянному шуму, мальчик спит, даже когда драконы начинают спорить на повышенных тонах.

Хильда, напротив, худощавая и подвижная, играет с трёхлетним Филиппом Греем, сыном Теодора на ковре. Она складывает деревянные кубики в башню, а он с радостным визгом их рушит, а потом заливисто смеётся, показывая редкие молочные зубки. Филипп Грей — копия Теодора: те же ямочки на щеках, те же глаза, которые смотрят на мир с тихим любопытством, и та же привычка краснеть, когда на него обращают слишком много внимания.

Я вдруг вспоминаю, зачем сюда прибежала, и меня снова накрывает паника. Я с диким визгом пробегаю мимо Генри и Себастьяна, мимо игрушечного замка и, не раздумывая, ныряю под ближайшую кроватку. Это кроватка двухлетнего Бенедикта Лейна, сына Дориана. Под ней пахнет деревом и чистым выстиранным постельным бельём, здесь темно и уютно, и я отчаянно надеюсь, что меня не найдут.

— Элис? — голос Генри Рида звучит с лёгким недоумением. — Ты чего под кроватью?

— Она прячется от Дориана, — отвечает за меня Себастьян Хоук, и я слышу, как он едва сдерживает смех. — Он, видимо, достроил свой воздушный шар.

— Не бойся, Элис, — говорит Себастьян Хоук, и я вижу, как он присаживается на корточки, заглядывая мне под кровать. Его светлые волосы падают на глаза, и он с трудом сдерживает улыбку. — Его посудина даже от земли не оторвётся. Его подручные не любят быть далеко от земли.

— Тебе смешно, а мне страшно! — выплёвываю я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Угомоните его с этими свиданиями! У меня скоро сердце остановится от его идей!

— Мама? — раздаётся детский голос, и я вижу, как Эдвард Рид подбегает ко мне, ложится на живот рядом с кроваткой и заглядывает мне в глаза. — Дориан тебя обижает?

— Да, милый, — вздыхаю я. — Дориан тронулся умом.

Эдвард Рид на мгновение задумывается, а потом решительно заявляет:

— Я буду тебя защищать. Он мне никогда не нравился.

Раздаётся оглушительный хохот. Генри Рид и Себастьян Хоук ржут как кони, и я слышу, как даже нянюшки тихо посмеиваются, прикрывая рты ладонями.

Но тут дверь в детскую распахивается с такой силой, что магические светильники вздрагивают и на мгновение гаснут.

Дориан Лейн стоит на пороге, и за его плечами, как всегда, толпятся его верные скелеты. Их костяные пальцы цепляются за дверной косяк, пустые глазницы сверкают тусклым зелёным светом. Некромант выглядит довольным, слишком довольным.

Он окидывает комнату долгим взглядом.

— Где она? — спрашивает некромант у присутствующих. Скелеты тоже высовываются из-за его плеча, разыскивая пропажу. Я шикнула на Себастьяна Хоука и Эдварда Рида, чтобы те быстро поднялись, но Дориан Лейн уже и сам смекнул, где я. Опустившись на колени, некромант встретился со мной глазами и просиял от радости. Глаза Дориана Лейна — тёмные, с лёгким зелёным отливом смотрят на меня с той самой сумасшедшей искоркой, которая когда-то заставила меня влюбиться в него.

— Мне нельзя умирать, придурок! — выкрикиваю я, вжимаясь спиной в дно кроватки. — У меня четверо детей!

— Даже если мы будем падать, я подхвачу тебя на руки, — говорит Дориан Лейн с такой убеждённостью, что я почти верю ему. — У меня же есть крылья.

— Ни за что в жизни! — шиплю я.

Рядом с лицом Дориана Лейна появляются три блестящих черепа. Они смотрят на меня с тем же выражением, что и их хозяин, с обожанием пополам с безумием.

— Мама, — слышится голосок Эдварда Рида, который всё ещё лежит на животе. — Я видел его шар. Он похож на кастрюлю, я не верю, что он может летать.

В комнате повисает тишина, а потом её разрывает дружный хохот. Скелеты обиженно начинают клацать челюстями от такой низкой оценки их труда.

Я смотрю на Дориана Лейна, на его умоляющее лицо, и чувствую, как внутри меня поднимается волна тепла. Как же я люблю этих сумасшедших драконов, которые сделали мою жизнь такой безумной и счастливой.

— Ладно, — выдыхаю я, выбираясь из-под кроватки и отряхивая платье. — Покажешь свой шар. Но если мы упадём, я тебя убью. А потом воскрешу и убью снова.

Дориан Лейн расплывается в широченной улыбке.

— Договорились, малышка, но я уверен в надёжности, Кирк — превосходный инженер, правда, Кирк? — отвечает муж и смотрит на своего подручного, который вертит головой, отрицая факт, что он инженер. — Ой, ну брось, ты же однажды смастерил табуретку, считай, инженер. У меня вот эти шуточки уже в печёнках стоят. Весело ему, гаду.