Страница 52 из 66
Глава 18
Москва, Центральная студия документальных фильмов
Валентин Сизарев, режиссёр Центральной студии документальных фильмов, поморщился, окинув взглядом лежащие перед ним киноматериалы.
Вначале полученное им несколько недель назад задание выглядело очень легким и даже, можно сказать, необременительным. Заместитель директора вызвал его к себе и сказал, улыбаясь, что необходимо помочь коллегам. Мол, бригада одной из советских студий была в Японии на выезде. Она снимала материалы для будущего документального фильма по поводу выезда труппы театра «Ромэн» на гастроли в Японию, но работать над ним дальше не может. Сказал с оттенком зависти, что группу перебросили куда-то в район Латинской Америки с важным правительственным поручением. Поэтому работать над фильмом у них никак не получится… И снова улыбнувшись, сказал, что Сизарев должен быть рад, что эту задачу ему поручили…
Ну да, выглядело все здорово, учитывая, что, по словам заместителя директора, никто из членов прежней группы на авторство готового фильма не претендовал. То есть Валентин мог смело привлекать кого угодно. И именно фамилии его людей будут стоять в титрах готового фильма. Также именно этим людям будут выплачены причитающиеся за создание нового фильма деньги. Они, как заверил его замдиректора, были выделены щедро, как будто фильм нужно снять с нуля.
Все выглядело так, словно работать понадобится не так и много. Огромная экономия времени за те же самые деньги. Кто бы не обрадовался в такой ситуации?
Красивая картинка рассыпалась, когда он стал знакомиться с отснятым киноматериалом. Появилось четкое впечатление, что та кинобригада, которая его снимала, крайне халтурно относилась к своим обязанностям. Валентин заподозрил, что, возможно, ее членам уже сказали, что они скоро уедут надолго в эту самую Латинскую Америку, и доделать фильм не успеют. Так что они уже особенно и не старались, работая над этой картиной.
Киноматериала было много, но как же нелепо, иногда просто чуть ли не по-детски были проведены съемки! Какие проблемы были со светом! В ряде случаев, когда он смотрел отснятый в Японии материал, у него просто кулаки сжимались от злости. Был бы здесь рядом тот, кто оператору говорил, что и как именно снимать, в морду дал бы ему. Зачем ставить камеру так, что в результате солнце бликует, часть кадра засвечивая? Ясно, что такие кадры использовать в готовом фильме невозможно.
Он даже сходил к замдиректору с просьбой снять с него эту задачу. Но тот, уже без всякой улыбки, ответил, что такой возможности у него не имеется. Фильм уже стоит в планах, а Сизарев сам лично поставил свою подпись, что задачу принимает. Так что собранному им коллективу необходимо представить фильм в готовом виде в указанные сроки, чтобы оправдать выделенные государством на этот проект деньги.
Уж как все хорошо начиналось и как плохо все заканчивается… — уныло думал он.
Главная проблема была в том, что подавляющая часть съемок, которые были проведены в Токийском театре, была совершенно безнадежна. Такой плохой работы с камерой было еще поискать. Проблемы с солнцем тут не было, все же сьемки велись в главном зале Токийского театра. Но мало того, что ракурсы для съемок были очень неудачные, так еще и камера иногда дергалась. А если не дергалась, то горизонт был завален. Это совсем непрофессионально для добротного фильма.
Он днями пытался выкроить достаточно материала из всех этих съемок, чтобы все же хватило на фильм, но никак не получалось.
Еще изрядно бесило то, что лица актеров были очень странные. Он не сразу даже понял, что у них лица почему-то чем-то белым намазаны. Не лица, а маски, настолько чудовищный слой грима был наложен. У некоторых еще и пропорции были искажены, словно недовольные зрители уже успели заняться рукоприкладством в отношении актеров.
Это вообще уже было за гранью. Как такие кадры использовать в документальном фильме?
Сизарев не понимал, как ему можно выкрутиться… И вдруг он кое-что важное сообразил.
У него же на этот проект и пленка тоже выделена. Все полностью, как под новый проект, как будто ничего не было снято. А театр «Ромэн» же тут же, в Москве, находится. Так чего же он дурью мается и нервы себе мотает? Кто мешает договориться с администрацией «Ромэна», чтобы кадры выступления в Токийском театре отснять заново? Но уже как положено, полностью профессионально, и чтобы у актеров были нормальные, не размалёванные лица. Да кто вообще из зрителей фильма сможет понять, пьеса идет на сцене Токийского театра или московского театра «Ромэн»? Декорации же те же самые.
Чувство облегчения, которое он испытал в этот момент, было совершенно невероятным.
Фух! Главная проблема решена. Половина фильма со сценами, отснятыми в Японии за стенами Токийского театра, пойдет уже в готовую картину как есть. Качество, конечно, низкое, но все же терпимое, по минимальной грани пройдет. Конечно, бюджет-то ему выделили, но отправлять в Японию его бригаду, чтобы все переснять, никто, само собой, не будет. А если их группа переснимет все кадры в зале театра на нормальном профессиональном уровне, то фильм вполне нормальный получится.
Больше работы, конечно, но лучше так сделать, чем клепать какую-то чудовищную картину, за которую потом всю жизнь стыдно перед коллегами будет. Так что он тут же потянулся к телефону, чтобы связаться с руководством театра «Ромэн» и договориться о съемке.
Москва, квартира Ивлевых
Приехал домой. Работать не было над чем, никаких письменных докладов Андропов от меня не ждал. Ну а оттачивать окончательно то, что я собираюсь сказать председателю КГБ завтра по поездке в Италию, я мог и занимаясь другими делами.
Отпустил Валентину Никаноровну и сам возился с детьми, пока не пришла с работы Галия. Жена, конечно, знала, какой у меня сегодня важный день, и, само собой, волновалась за меня.
— Ну как все прошло, Паша? — взволнованно спросила она меня.
— Нормально все прошло, — обнял я жену, — все, теперь я в рядах партии!
— Здорово, Паша! Молодец! — обрадовалась Галия.
Праздновать не стали. Не Новый год и не день рождения, все же.
Посидели в гостиной всей семьей, а потом вдруг мне одна интересная мысль в голову пришла по поводу завтрашнего визита к Андропову. Пошел в кабинет, чтобы в тишине обдумать эту идею. В ней, определенно, был потенциал, но надо было решить, стоит ли предлагать ее Андропову…
Так глубоко задумался, думая над новой идеей, что очнулся только когда жена на пороге кабинета появилась. Галия сказала мне:
— Паша, тебе там Боянов из «Ромэна» звонит.
Надо же, как задумался! Даже звонок телефонный не услышал!
Правда, тут же испытал чувство вины.
Видимо, Боянов уже терпение потерял, мою новую пьесу дожидаясь… Ведь она у меня уже давно готова, но я со всей этой суетой и поездкой в Италию просто забыл ее ему отдать. Ладно, надо перед Бояновым извиниться и договориться, что готов с ним встретиться, чтобы ее ему отдать на предварительное изучение.
Взял трубку. Поздоровались. Хотел уже начать извиняться, но Боянов не дал мне шанса этого сделать. Сразу же в трубку своим басом загудел:
— Слушай, Паша, тут такое дело: найдется у тебя завтра или послезавтра вечером полчасика-часик, чтобы к нам в театр зайти?
Тут я уже понял, что, видимо, речь вовсе не о моей новой пьесе идет.
— Найдется, пожалуй, — осторожно сказал я.
— Хорошо, тогда скажи, когда тебе лучше будет — завтра или послезавтра?
— Давайте завтра, — сказал я. — А для чего нужно будет подойти?
— Помнишь ту бригаду, что ездила с нами документальное кино снимать? Все такие люди солидные, в возрасте, казались опытными профессионалами. А на деле вышло так, что отсняли они какую-то ерунду. Узнал это от нового режиссера этого фильма. Ту прежнюю бригаду, оказывается, куда-то за рубеж отправили по срочным делам. А фильм доделывать отдали, вместе с отснятыми киноматериалами, другой совершенно группе. И вот позвонил мне режиссер из этой группы и обрисовал ситуацию как отчаянную. Мол, весь материал, отснятый в здании Токийского театра, только выкинуть можно. Обнять и плакать, иначе и не скажешь. Предложил заново все переснять на нашей сцене. Как будто сьемки в Японии ведутся…