Страница 5 из 29
В столовой было шумно. Мы взяли подносы с едой, которую есть было невозможно — рис с котлетой, похожей на подошву, — и уселись за столик у окна. Римма тут же включила режим «светская беседа»:
— А ты знаешь, что Греховный перевёлся к нам с какого-то спортивного вуза? Говорят, он был чуть ли не чемпионом по боям без правил. Заваливал противников с разным весом! Представляешь, какие у него мощные руки?
— Представляю, — буркнула я, и тут же покраснела, потому что действительно представила. Эти руки на моём теле.
— Ой, смотри, кто идёт! — Римма аж подпрыгнула.
Я обернулась. В дверях столовой стоял Никита. Милый, светлый Никитосик в своей неизменной рубашке с длинным рукавом. Он искал кого-то взглядом и, увидев меня, заулыбался.
— Сонечка! — он подошёл к нашему столику, чмокнул меня в щёку. — Я думал, ты на лекции. Решил зайти, проведать.
— Какая прелесть, — пропела Римма не без иронии. — Прямо рыцарь без страха и упрёка. Только коня не хватает.
Никита смутился. Он вообще часто смущался. Особенно в присутствии Риммы, которая вела себя прямо, как танк.
— Я, наверное, не вовремя? — спросил мой рыжеволосый ангел.
— Нормально, — я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла искренней. — Садись. Будешь есть? Могу дать кекс, котлету не советую…
— Я не голоден. Я просто... соскучился, милая.
Римма закатила глаза и демонстративно уткнулась в телефон.
— Я вам не мешаю, голубки?
Мы поболтали о пустяках, сцепив ладони под обеденным столом. Никита рассказывал о семинарии, о том, как они изучают жития святых, как отец настоятель хвалил его за усердие. Я кивала, поддакивала, а сама думала о другом. О том, что когда Колокольников целовал меня в щёку, я ничего не почувствовала. Ни бабочек в животе, ни тепла. Только лёгкое раздражение от того, что он пришёл без предупреждения. И укол стыда… С чего бы это? Навряд ли Никита возвысится в своей приходской школе настолько, что начнет читать мои эротичные мысли… ему не стоит знать о моих снах. Я никогда ему об этом не расскажу.
И о том, что когда Демьян наклонился ко мне у автомата, у меня внутри всё перевернулось.
— Соня? Ты слушаешь?
— А? Да, конечно. Про отца настоятеля.
Никита посмотрел на меня с лёгкой обидой.
— Ты какая-то рассеянная сегодня. Всё хорошо?
— Просто не выспалась, — соврала я. — Ночью писала.
— Опять свои рассказы? — Никита поморщился. — Сонечка, я понимаю, что это твоё творчество, но... ну зачем тебе это? Там же всё про людские страсти. Это же нехорошо, это же грешно…
Я внутренне напряглась.
— Это просто выдумка, Никита. Фантазия. Это не призыв к действию.
— Но мысли же греховные, — настаивал он. — Помыслы. Они тоже оскверняют душу. Ты же хочешь, чтобы у нас были чистые отношения?
— Хочу, — сказала я. — Конечно, хочу.
— Тогда зачем тебе это? Напиши что-нибудь другое. Про природу, про добро, про божьи заповеди...
— Про природу скучно, — буркнула я.
Римма хихикнула в кулак, пытаясь не выплевать недожеванную тефтелю.
— Ладно, — Никита вздохнул. — Я пойду, наверное. У меня ещё подготовка к исповеди. Ты сегодня придёшь в храм?
— Я... может быть. Если успею.
Он поцеловал меня в лоб и ушёл. Я смотрела ему вслед и чувствовала только облегчение.
— Сонь, — Римма отложила телефон. — Ты его любишь?
— Что?
— Я спрашиваю: ты его любишь? Потому что со стороны это выглядит так, будто ты терпишь его из чувства долга.
— Я люблю Никиту, — твёрдо сказала я. — Он хороший. Он правильный.
— Скучный он, — поправила Римма. — Пресный. Как этот рис.
Я посмотрела на свою тарелку. Рис действительно был пресным…
После пар я пошла домой пешком. Нужно было проветрить голову. Октябрьский ветер трепал волосы, задувал за шиворот, но я почти не чувствовала холода. В голове был калейдоскоп из мужиков — Никита, Греховный, ночной незнакомец.
Я достала телефон и зашла на фикбук. Новых сообщений не было. Мой подписчик молчал. Я пролистала его страницу — пусто. Ни аватарки, ни информации, ни других комментариев. Он существовал только в моём профиле.
Пальцы сами напечатали:
«Привет. Где ты?»
Отправила и тут же пожалела. Что я делаю? Зачем пишу незнакомцу, который, возможно, страшный маньяк?
Ответ пришёл через минуту:
«Рядом.»
У меня похолодела спина. Я оглянулась. Вокруг никого. Только редкие прохожие, спешащие по своим делам.
«Что значит "рядом"?»
«То и значит. Вижу тебя сейчас. Ты такая красивая, когда замерзаешь. Щёки краснючие, глаза от ветра блестят.»
Я замерла. Сердце заколотилось где-то в горле. Я снова оглянулась — никого.
«Ты следишь за мной?»
«Скорее, охраняю.»
«От кого?»
«От всех. Особенно от святош, которые не знают, как правильно ласкать свою девочку.»
Я сглотнула.
«Ты про Никиту?»
«Я про всех, кто не видит, какой в тебе потенциал.»
Последнее слово обожгло.
«Я не твоя подружка, чтобы ты так смело рассуждал обо мне.»
«Моя.»
«Я. НЕ. ТВОЯ.»
«Правда? А кто же тогда стонал прошлой ночью? Кто усердно заглатывал мой член?»
Я выронила телефон. Буквально выронила из рук, и он упал на асфальт. Повезло, что не разбился — только треснул угол экрана. Поднимая его дрожащими пальцами, я чувствовала, как горят щёки. Прошлая ночь. Он сейчас говорит про прошлую ночь.
Но прошлой ночью я спала. Или нет?
«Я ничего не помню», набрала я.
«Я знаю. Я на это и рассчитывал.»
Мир покачнулся. Я прислонилась к стене какого-то соседнего кирпичного здания, потому что ноги перестали держать.
Значит, во сне было не то, что я думала? Значит, это, блять, и не сон был вовсе?!
Я судорожно пыталась вспомнить. Обрывки. Темнота. Чьи-то руки. Губы. Не там, где я ждала. Гораздо ниже…
«Что ты сделал?» — напечатала я, но стёрла.
Вместо этого написала:
«Что было прошлой ночью?»
Ответ пришёл не сразу. Я стояла, вцепившись в телефон, и боялась дышать.
«Ты сказала, что ты девственница. Что бережёшь себя для семинариста. Я не стал брать то, что ты хочешь подарить другому. Но я взял то, что ты готова была дать.»
«И что же?»
«Себя. Своё удовольствие. Свои стоны. Я хотел, чтобы ты узнала, каково это — быть желанной. Чтобы ты поняла, что твоё тело создано не для скучного монаха, а для дикой пожирающей страсти.»
Я читала и не верила. Это было... это было почти красиво. Почти романтично. Если забыть, что это пишет потенциальный маньяк, который, возможно, следит за мной прямо сейчас.
«И что ты сделал?» — повторила я.
«Я опустился на колени. Раздвинул твои бёдра. Отодвинул маску, чтобы мои губы и язык касались твоей сладкой киски. И долго лизал твою горошинку, пока ты не закричала в конвульсиях. Пока не вцепилась мне в волосы и плечи. Пока сладко не кончила. Ты была такой сладкой, Сонечка. Я пил тебя, как воду. И не мог напиться. И я бы сделал это снова, девочка моя. И непременно сделаю…»
Я закрыла глаза. И память — или фантазия? — послушно нарисовала картинку.
Его голова между моих ног. Его язык — горячий, настойчивый. Мои пальцы, сжимающие простыню. И это нарастающее, пульсирующее чувство, от которого хочется кричать.