Страница 8 из 54
Затем следовал жестокий массаж бамбуковыми палочками по суставам — без внешних синяков, но так, что сама надкостница невыносимо стонала от глухой, пронизывающей боли, отдававшей в самые зубы.
Я теряла сознание ровно четыре раза. И каждый раз, с трудом приходя в себя от ледяной воды, брошенной в лицо, я видела перед собой серый, покрытый плесенью и запекшейся слизью бетонный потолок дота и вспоминала свой девяносто восьмой цикл.
Там, в прокуренном, залитом кровью Макао, перед тем как снайперская пуля снесла мне полчерепа, выбрызгав мозги на стену, я на практике узнала, что такое настоящая ментальная смерть. Эта текущая физическая боль была лишь временным, смешным раздражением нервных рецепторов. Мой разум, закаленный вечностью, окончательно отделился от тела. Я смотрела на свои собственные мучения со стороны, словно на дешевый, плохо снятый, поцарапанный боевик с разбитого VCD-диска.
Я не сказала им абсолютно ничего, кроме заученной, как молитва, легенды:
— Меня зовут Мэй Линг. Я просто переводчик босса Ло. Я ничего не знаю про ваши склады. Я только считала деньги и слушала чужие слова.
На третий день непрерывных, изощренных допросов, когда в воздухе дота установился стойкий запах паленой кожи и озона, в полутемную комнату вошел четвертый человек. На нем был чистый, идеально отглаженный френч китайского военного образца без единой пылинки и дорогие, отполированные до зеркального блеска кожаные туфли, резко контрастировавшие с местной грязью. Это был либо высокопоставленный офицер вьетнамской ячейки, либо куратор из северных синдикатов.
Он молча, с глубоким отвращением посмотрел на мое бледное, покрытое крупными каплями холодного пота, но абсолютно чистое от видимых ран лицо, а затем без предупреждения влепил старшему костолому оглушительную, звонкую пощечину, от которой тот отлетел к стене.
— Идиоты! Скот! — выплюнул он на чистейшем мандаринском диалекте. — Из Гонконга только что пришел прямой приказ! Босс Ло выставил за неё такую огромную цену, что мы на эти деньги можем купить три океанских траулера с потрохами! Она — уникальный феномен. Живой компьютер Триады! Если с её головы упадет хоть один волос или если вы повредите ей голосовые связки — я лично скормлю вас всех живодерне в Лаокае!
Меня немедленно и суетливо, дрожащими руками отвязали от железного стула. Затекшие руки полностью потеряли чувствительность, превратившись в холодные плети, ноги абсолютно не держали, но я, преодолевая дикую слабость, заставила себя встать ровно на бетонном полу.
Мои серо-голубые глаза встретились с холодным взглядом китайского офицера. Он еле заметно вздрогнул от того леденящего, нечеловеческого холода, который неожиданно увидел в зрачках восьмилетнего ребенка.
— Переодеть. Отправить в лагерь «Север». В Лаокай, — отрывисто скомандовал он подчиненным. — Никому пальцем не прикасаться к ней. Она — неприкосновенный товар высшей категории.
Меня бросили в темный, воняющий бензином и трупным ядом кузов закрытого армейского грузовика «ЗИЛ-131». Я видела такие старые машины в фильмах. Почти трое суток мы беспрерывно тряслись по разбитым, размытым тропическими дождями грунтовкам, постепенно уходя от влажного русла Меконга на самый север Вьетнама — к границе с китайской провинцией Юньнань, в Лаокай.
Это были суровые, проклятые края, где неоновые вывески Манилы или Гонконга казались далекой, никогда не существовавшей сказкой. Здесь безраздельно правил первобытный, грязный мрак полувоенных лагерей, глухих деревень, окруженных колючей проволокой и минами.
В кузове вместе со мной ехали еще несколько связанных девчонок и парней из горных племен Камбоджи, предназначенных для подпольных борделей Куньмина. Они были истощены, ободраны и забиты до полусмерти. Но ко мне они даже не пытались приблизиться, отползая в дальний угол кузова каждый раз, когда я поворачивала голову. Вьетнамские конвоиры смотрели на меня с суеверным страхом и затаенной злобой. Мой жесткий, пропитанный пылью брезентовый комбинезон стал для меня надежной броней.
Лаокай встретил нашу колонну непроглядным, серым туманом, ледяным горным ветром и въедливым, тошнотворным запахом дешевого китайского угля. Главная база синдиката располагалась в бывших французских каменных казармах, глубоко вгрызшихся в массивные, черные гранитные скалы.
Меня заперли в отдельной, относительно сухой камере с массивной железной дверью и забранным решеткой смотровым окошком. Здесь было значительно чище, чем в земляной яме Меконга: на каменном полу лежал чистый соломенный матрас, а в углу стояла глиняная миска с нормальным, белым рисом и кувшин с чистой питьевой водой.
Я спокойным, неторопливым движением села на матрас, привычно поджав под себя ноги. Общая ситуация оставалась крайне критической, но стратегически я выиграла самое главное — время.
Теперь я была надежно защищена их собственной безграничной, уродливой жадностью. Меня категорически нельзя было трогать, насиловать или калечить. Для всего этого вооруженного сброда я превратилась в живой золотой слиток, который они панически боялись даже случайно поцарапать.
Я медленно закрыла глаза и начала мысленно перебирать воображаемые струны и аккорды на своей любимой гитаре, скрупулезно восстанавливая в памяти каждую строчку песен Бритни Спирс и лирических баллад Пусана.
Мой чистый, неоскверненный голос был при мне. Мой разум оставался абсолютно прозрачен, выверен и смертоносен. Вьетнамцы искренне думали, что везут на заклание лишь ценный, беззащитный товар. Но они своими же руками доставили идеального, беспощадного троянского коня в свое главное, защищенное гнездо.
До моего четырнадцатилетия оставалось еще долгих шесть лет. И этот опасный, пропитанный кровью раунд в Лаокае я собиралась выиграть абсолютно любой ценой, чего бы это ни стоило моим палачам.
«Неизвестность — самая мучительная из всех пыток».Альфред де Мюссе