Страница 37 из 54
Ханой встретил их удушливым смогом, гулом миллиона скутеров и запахом жареной рыбы с костров, разведённых прямо на тротуарах. Они вышли на окраине и углубились в район старого моста Лонгбьен — колоссальной, ржавой стальной конструкции, спроектированной еще французскими инженерами. Под его пролётами раскинулись самые нищие и опасные трущобы столицы — лабиринт из картона, шифера, бамбуковых жердей и гнилого брезента.
Они провели там две ночи, скрываясь в сыром, полузаброшенном бетонном доте времён французской колонизации. Стены дота зарасли мхом, а с потолка капала вонючая вода. Здесь Хан познакомилась с молодой камбоджийкой по имени Срей, промышлявшей продажей дешёвого пластикового жемчуга.
Делясь с ними остатками жидкого рисового супа чао, Срей, кутаясь в рваный шарф, рассказала Хан важную вещь:
«Во Вьетнаме полиция знает каждый твой шаг. Если у тебя нет ID-карты Кан кыок, тебя рано или поздно сдадут. Но если ты уйдёшь на юг, в Камбоджу... Пномпень — это город, где за пару сотен долларов можно купить имя любого умершего ребёнка. Там чиновники бедны, а бланки паспортов лежат в открытых столах. Если хочешь стать легальной — иди в Камбоджу».
Хан слушала, и её внутренний расчёт выстраивал новую математическую модель. Камбоджа. Пномпень. Это было именно то, что нужно. Но Даче туда было нельзя. Её путь должен был завершиться здесь.
Улица Ли Тхыонг Киет, где располагалось здание посольства Королевства Таиланд, встретила их поразительным контрастом: идеальный асфальт, тенистые тамаринды и высокие белые стены с коваными воротами, над которыми развевался трёхцветный флаг со слоном. Для Дачи эти ворота были входом обратно в прошлую жизнь. Для Хан они были границей, за которую ей не было места.
Они стояли в тени раскидистого баньяна через дорогу от КПП. Дача, чьё лицо за месяц пути осунулось, став строгим и взрослым, крепко сжимала руку Хан.
— Пойдём со мной, — в который раз повторила тайка со слезами на глазах, дрожа от подступающей истерики. — Мой отец... в посольстве меня защитят. Королевская гвардия не выдаст меня Триадам. Я скажу, что ты моя сестра. Тебе сделают документы. Мы улетим в Бангкок вместе.
Хан посмотрела на неё своим фирменным, ледяным взглядом серо-голубых глаз, в которых не было ни капли сантиментов:
— Нет, Дача. В твоём мире я всегда буду грязной убийцей из Пхонгсали. Рано или поздно кто-то поднимет архивы, кто-то вспомнит твои показания. Твоя безопасность закончится там, где начнётся расследование моей истории. Иди туда одна. Скажи, что сбежала сама во время взрыва. Про доктора и меня — ни слова. Это твоя единственная гарантия.
— Но ты ведь подождёшь меня? — Дача умоляюще заглянула ей в лицо. — Нам нужно хотя бы попрощаться нормально. Я выйду через час! Принесу денег, одежду, врачей! Пусть посмотрят твою ногу!
— Я буду ждать тебя за этим углом, у кафе, — спокойно соврала Хан, слегка улыбнувшись кончиками губ — впервые за всё время их знакомства.
Дача поверила. Она глубоко вздохнула, поправила грязный хмонгский платок на плечах и решительно шагнула к воротам посольства. Хан смотрела, как вьетнамский полицейский на входе сначала брезгливо преградил ей путь, как Дача что-то властно ответила ему на безупречном английском, и как охранник, мгновенно изменившись в лице, бросился открывать калитку. Ворота захлопнулись. Принцесса вернулась домой.
Хан не стала ждать ни минуты. Как только силуэт Дачи скрылся в вестибюле, девочка повернулась спиной к посольству и быстрым, скользящим шагом растворилась в бурлящем потоке ханойской толпы. Её путь лежал на юг.
Чтобы добраться до южного Сайгона, Хан предстояло преодолеть более полутора тысяч километров. На ворованные у автостанции деньги она не стала покупать билет на поезд — это требовало документов. Вместо этого она пробралась на товарную станцию Ханоя глубокой ночью.
Она нашла состав, гружённый лесом и строительными материалами, и забралась в узкое пространство между гигантскими тиковыми брёвнами на открытой платформе, намертво зафиксировав свое тело прочными брезентовыми ремнями от рюкзака. Три дня поезд шёл через всю страну, минуя Хюэ и Дананг.
Днем раскаленный металл вагона обжигал кожу, а ночами проливные дожди вымачивали её до нитки. Хан питалась сырыми сухими макаронами и пила дождевую воду.
На одном из полустанков в провинции Биньдинь платформу начали осматривать путевые обходчики со служебными собаками. Огромная овчарка почуяла запах крови и чужака и начала неистово лаять у её вагона. Находясь в узкой щели между брёвнами, Хан хладнокровно достала из кармана остатки дикого горного перца, украденного у хмонгов, и высыпала его прямо вниз, на рельсы. Собака, вдохнув едкую пыль, зашлась в диком чихе и потеряла след. Обходчик, выругавшись, оттащил пса дальше. Поезд тронулся, унося Хан дальше.
Южная граница Вьетнама с Камбоджей в районе дельты Меконга была изрезана тысячами мелких каналов. Хан вышла из поезда перед Сайгоном и на попутной рыболовецкой лодке добралась до приграничной провинции Лонган. Здесь граница представляла собой невысокий земляной вал, разделявший два рисовых поля.
Переход происходил в самый полдень, под палящим солнцем. Хан двигалась по колено в грязи рисового чека, имитируя местную крестьянку, собирающую улиток. В какой-то момент на камбоджийской стороне показался патруль на мотоцикле.
Хан не стала бежать. Она медленно опустилась в мутную, теплую воду чека, оставив на поверхности только ноздри и глаза, скрытые под широкой конической шляпой нон-ла. Она пролежала в этой жиже почти сорок минут, ощущая, как к её раненому бедру присасывается
болотные пиявки, пока солдаты не докурили и не уехали дальше по дамбе.
Когда она поднялась, перед ней лежала земля Камбоджи — провинция Прей Вэнг. Страна, где человеческая жизнь стоила дешевле пачки сигарет, но где законы были настолько гибкими, что сквозь их ячейки мог пройти любой призрак. Хан сняла пиявок, смыла грязь с лица, проверила внутренний карман с остатками долларов и уверенно двинулась по грунтовой дороге, ведущей к Пномпеню.
Когда тяжёлая кованая калитка тайского посольства в Ханое захлопнулась за спиной Дачи, она словно пересекла невидимую черту. Позади остались сорок три дня грязных джунглей, кровь, запах технического эфира и ледяная вода реки Нам Ром. Впереди был стерильный вестибюль, мраморный пол и двое гвардейцев в парадной белой форме.
Вьетнамский полицейский на входе всё ещё подозрительно косился на оборванную девчонку. Но когда Дача подошла к стойке и, глядя прямо в глаза дежурному дипломату, чётко, с безупречным бангкокским произношением высшего общества произнесла своё полное имя и личный код семейного фонда Ратанапопн, в холле воцарилась тишина.
Дежурный секретарь Пхат застыл с открытым ртом, роняя дорогую ручку. Имя Дачи Ратанапопн уже больше месяца висело во всех закрытых циркулярах безопасности с пометкой «Официально погибла при ликвидации криминального анклава в Лаосе».
— Простите... Повторите, пожалуйста, — заикаясь, выдохнул он.
Дача вытянула вперёд свои исхудалые руки и положила на мраморную стойку золотую ладонь — фамильный кулон, который прятала в подкладке блузы.
— Срочно свяжите меня с послом. И приготовьте чистую воду. Я хочу смыть эту грязь, — тихо приказала принцесса.
Через пять минут здание посольства перевели на режим чрезвычайной ситуации. В это же самое время в Бангкоке, в главном офисе корпорации «Siam-Seoul Bio» шло экстренное заседание Совета директоров. На повестке дня стоял вопрос о реструктуризации активов после гибели наследницы Чонга Ратанапопна. Сам Чонг за последний месяц постарел на двадцать лет.
На столе главы корпорации зажужжал прямой телефон правительственной связи. Чонг поднял трубку: