Страница 36 из 54
Ханой
Для Дачи путь назад, в родной Таиланд, был запечатан не просто диким, парализующим страхом перед высокопоставленными предателями в руководстве собственного семейного клана. Это были люди, чьи имена она больно кусала до крови за губу, но не смела произнести даже шепотом в глухой темноте ночного леса. Чистая, жестокая география и хладнокровная математика выживания диктовали свои беспощадные условия.
Чтобы вернуться в Бангкок из северных лаосских провинций, превращенных криминальными синдикатами в закрытые анклавы, им пришлось бы совершить невозможное: пересечь весь Лаос с севера на юг. Это означало сотни километров непроходимых джунглей, где каждый квадратный метр контролировался полувоенными формированиями, плантаторами опиума и бандами «Золотого треугольника». Им пришлось бы миновать горные плато, кишащие патрулями, и, наконец, форсировать гигантский, бурлящий Меконг в районах с жесточайшим пограничным контролем, где беглецов расстреливали без предупреждения.
Ни Дача, выросшая в стерильном коконе бангкокских особняков, ни Хан не знали тех диких, пограничных мест. У них не было ни карт южных регионов, ни надежных проводников. Любой встречный крестьянин за пару купюр с радостью сдал бы двух подозрительных чужачек ближайшему патрулю.
Вьетнам же лежал прямо за перевалом Тэйчанг — страна с развитой, оживленной сетью дорог, непрерывным потоком попутного грузового транспорта и многомиллионным человеческим муравейником. В этой кипящей массе людям без прошлого было проще всего стать невидимками. Ханой манил их как гигантский, спасительный транзитный узел Индокитая — город, где пересекались все легальные и нелегальные маршруты, где за деньги или хитрость можно было достать абсолютно всё.
Хан на ощупь пересчитала в кармане скромные запасы: засаленный охотничий нож с отбитым кончиком, полпачки отсыревших спичек, щепотка жгучего хмонгского перца и несколько измятых купюр, пахнущих дешевым дизелем. Её расчет был математически точен. Во Вьетнаме густота населения станет их лучшим камуфляжем.
Они шли на восток больше двух недель. Путь через горные провинции Шонла и Хоабинь превратился в череду непрерывных, выматывающих нервы коротких перебежек, тревожных ночёвок на заброшенных кофейных плантациях под проливным дождем и бесконечной смены попутных грузовиков. В их открытых кузовах девочки прятались между вонючими мешками с минеральными удобрениями, прелой соломой или сырой древесиной, затаив дыхание при каждом торможении.
Каждый шаг давался с боем. Почва провинции Шонла, раскисшая от непрерывных тропических ливней, превратилась в жидкое красное месиво, засасывающее ноги по лодыжку. Самодельные обувные подошвы Дачи, вырезанные из старой автомобильной шины и привязанные к ногам плетёной бечевкой, жестоко растирали кожу до кровавых мозолей. Но Дача молчала. Она смотрела на узкую, сутулую спину Хан, идущей впереди, и не смела издать ни звука. Просто не могла. Не имела права. Это девочька стала для неё больше чем попутчица или спасительница, она стала ей сестрой.
Раненое бедро Хан заживало уродливым, глубоким, воспалеённым шрамом, перетягивавшим кожу на ноге тёмно-багровым валиком. Во время смены погоды рана горела изнутри так, словно в кость всадили раскаленный штырь. Хан всё ещё заметно и тяжело прихрамывала, но двигалась с упрямством заведённого, некрушимого механизма, превозмогая физическую боль холодным усилием воли. Её ничто не могло остановить.
Дача окончательно вжилась в роль немой, забитой крестьянской девчушки с зашуганным взглядом, послушно и молча следовавшей за своей хромой «сестрой». Постепенно из памяти Дачи вымывались воспоминания о прежней роскоши, уступая место единственному инстинкту — делать следующий шаг.
На десятый день этого бесконечного марша, когда силы обеих девчонок были на пределе, а рана Хан снова заныла и набрала сукровицу из-за начавшихся тропических ливней, они наткнулись на одинокую, перекошенную хижину посреди старых, полузабытых чайных плантаций в районе Мокчау.Там жил однорукий старик по имени Нгуен. Это был сухой, похожий на мореный дуб ветеран Вьетнамской войны, потерявший правую руку по самое плечо под Куангчи в далеком семьдесят втором году или шестьдесят седьмом, он уже не помнил. Его лицо покрывала паутина глубоких морщин, а единственный глаз смотрел на мир с цепкой, спокойной мудростью человека, видевшего смерть тысячи раз.
Он не стал задавать абсолютно никаких вопросов двум грязным, оборванным девчонкам, молча забившимся от ночного ливня под его навес для сушки чайных листьев. Старик просто вынес им чугунный котелок с дымящимся варёным бататом и глиняную плошку с крупной солью, перетёртой с жгучим перцем.
Дача, чьи пальцы дрожали от истощения, жадно схватила горячий клубень, обжигая губы и не замечая, как слезы смешиваются с грязью на её щеках. Хан же ела медленно, рассчитывая каждый кусок, фиксируя глазами любое движение хозяина дома. И иногда трогая револьвер в кармане брюк.
Вечером, куря свою длинную бамбуковую трубку-диэубау и выдувая кольца сизого, ядрёного дыма, старик долго смотрел на изуродованную ногу Хан и на криво срезанные, измазанные сажей волосы Дачи.
— Вы бежите от чего-то, что гораздо страшнее войны, — тихо промолвил он на ломаном лаосском, который помнил со времён походов по «тропе Хо Ши Мина». — В моё время люди бежали от французских бомб. Теперь люди бегут от людей. Не ходите по главной трассе, девки. Там у моста в Суойбанг часто стоят усиленные посты народной полиции. Идут чистки против контрабандистов из Лаоса. Идите через старую лесовозную просеку, она заброшена, но выведет вас прямо к речной переправе. По дороге, минут через двадцать свернёте на право и попадёте на неё.
Докупив, он нарисовал путь в грязи, бамбуковой палкой. И объяснил особенности дороги впереди.
Хан молча забрала этот совет, зафиксировав схему троп в памяти с точностью топографической карты. На рассвете, когда старик ещё спал на своих бамбуковых нарах, Хан тихо подошла к его столу. В благодарность она незаметно оставила на скобленной деревянной столешнице несколько пачек китайских сигарет, украденных ею ранее на заправке. Это был честный, сухой обмен за спасённые жизни.
На шумной, хаотичной автостанции в городе Хоабинь Хан впервые пришлось применить не просто скрытную кражу, а открытый психологический обман. Чтобы сесть на рейсовый автобус до Ханоя, требовались хотя бы минимальные внутренние документы или билеты, которые кассиры ни за что не продали бы подозрительным, оборванным бродяжкам без удостоверений.
Воздух на перроне был отравлен выхлопными газами, запахом гниющего дуриана и сыростью. Хан приметила грузную, невероятно шумную вьетнамскую торговку, везшую в столицу огромные плетёные корзины с живыми утками. Женщина орала на грузчиков, брызгая слюной, и судорожно сверяла какие-то накладные.
Хан подошла сзади, хромая сильнее обычного, волоча ногу и изображая глубокую немоту, уродство и умственную отсталость. Её голова неестественно заваливалась набок, а взгляд казался абсолютно пустым.
Дача, четко следуя ранее намеченному плану, преодолела внутренний страх и намеренно устроила суматоху. Она с шумом опрокинула одну из тяжелых корзин. Бамбуковая крышка отскочила, и испуганные птицы с диким, оглушительным кряканьем разлетелись по всему перрону, хлопая крыльями и гадя на обувь пассажиров.
Торговка взвизгнула и бросилась ловить птиц. В этот момент пальцы Хан сработали с молниеносной точностью хирургического скальпеля. Она мгновенно вытащила из тканевой сумки, висевшей на пояснице оравшей женщины, пластиковый кошелёк. В нём оказались не только деньги, но и три бланка групповых билетов.
Через пять минут они уже забились на самые задние сиденья душного, раскаленного автобуса, пахнущего птичьим помётом, дешевым табачным дымом и криками пассажиров. Торговка так и не поняла, куда исчезли билеты, списав всё на предвокзальную суматоху.