Я просто хочу жить 2

Время

Два года — это семьсот тридцать дней, или ливней, размывавших глинистые склоны, и числом казнённых у тиковых столбов. Для меня же эти два года стали периодом абсолютной, герметичной мимикрии. Биологическая машина моего тела, подкармливаемая скрытыми отварами Тхи Нам, хорошей едой и редкими, украденными из запасов покойной Иры витаминами, медленно и верно забирала своё.

К весне 2005 года, когда мне исполнилось четырнадцать лет, я уже не была той истощённой, сломанной куклой, которую капрал Бао бросил умирать в грязи. Мой рост достиг ста шестидесяти трёх сантиметров, вес 46 килограмм, кости укрепились, а шрамы на бёдрах и предплечьях окончательно слились, превратившись в тонкие, едва заметные серебряные нити, которые не нужно было уже каждый вечер тщательно маскировал плотным слоем жидкого театрального грима, привозимого из Макао.

Я вела себя безупречно. Мой внутренний компьютер работал без сбоев, разделяя внешнюю оболочку и холодное, фиксирующее сознание. Для босса Джозефа я оставалась его идеальным Лунным Лебедем - послушным, изысканным автоматом.

Я по-прежнему выходила к гостям в тяжёлых шёлковых аозаях изумрудного и кораллового цветов, прикрывавших мои повзрослевшие плечи. Я пела им старинные кантонские баллады о любви и смерти на подобии Love and Loyalty (愛與誠) пока они вдыхали сладковатый дым из нефритовых трубок, и мои пальцы, никогда не знавшие дрожи, вводили им под кожу чистейший диацетилморфин. Я кружилась в танце под куполом сизого чада, опустив глаза в пол, а в это время мой слух запоминал пароли и имена на таможнях, маршруты караванов через реку Меконг и имена коррумпированных генералов в Бангкоке и Сайгоне. Лагерь спал, окутанный туманом, не подозревая, что эта красивая, безмолвная девочка с серо-голубыми глазами уже соткала невидимую паутину, готовую затянуться на их шеях.

В конце мая 2005 года, когда сезон дождей только начинал заявлять о себе первыми душными, предгрозовыми сумерками, привычный ритм Пхонгсали был нарушен. По размытой, каменистой горной дороге, где обычно проходили только тяжелые военные грузовики и караваны мулов и то в сухой сезон, к главным воротам базы поднялся невиданный здесь ранее транспорт. Это был бронированный, грязный, несмотря на проливной дождь, Mercedes-Benz G500 антрацитово-чёрного цвета с глухой тонировкой и дипломатическими номерами. Его сопровождали два внедорожника с вооружёнными до зубов тайскими наёмниками в новенькой разгрузке, не похожей на оборванную форму боевиков Кха.

Джозеф лично вышел на крыльцо особняка. На нём был праздничный шёлковый халат, а его пальцы в перстнях заметно нервничали, перебирая чётки из чёрного коралла. Тхи Линь выстроила вдоль плаца штурмовой отряд, приказав солдатам вычестить автоматы и убрать с глаз долой бутылки из-под самогона. Из машины вывели гостья, чьё появление мгновенно опустило температуру в лагере до точки замерзания.

Это была молодая азиатка, на вид не старше шестнадцати лет. Её внешность была настолько безупречной и рафинированной, что на фоне серых тиковых построек и диких лаосских джунглей она казалась пришельцем из другого измерения. Светлые, окрашенные в благородный платиновый оттенок волосы были уложены в сложную, гладкую причёску, не допускавшую ни одной выбившейся пряди. Острые, породистые скулы, идеальный, слегка вздёрнутый нос, выдававший в ней наследницу старого рода, и фарфорово-белая кожа, которая никогда в жизни не знала палящего солнца тропиков.

На ней был белоснежный брючный костюм от Chanel, контрастировавший с грязью под ногами, а на плечи была небрежно накинута тончайшая кашемировая шаль. В её ушах искрились крупные бриллианты чистой воды, а на запястье тонкой золотой змейкой поблёскивали часы Patek Philippe. Она шла по деревянному настилу плаца с таким видом, словно прогуливалась по набережной Круазет в Каннах, брезгливо придерживая подол брюк маленькой ручкой в кружевной перчатке.

Её звали Дача Ратанапопн. Она происходила из высшей тайской аристократии — её отец, принц Чатри, принадлежал к ненаследной ветви королевской династии. В его руках были сосредоточены колоссальные ресурсы: крупнейшие строительные консорциумы Бангкока и совместный с Южной Кореей фармакологический гигант, производивший как легальные медикаменты, так и прекурсоры, необходимые для синтеза тяжелых наркотиков.

Но Дача прибыла в Пхонгсали не как желанная гостья. Она была заложницей. Синдикаты Триад и Джозеф похитили её и заперли в лаосской глуши с одной целью — сломать волю её гордого отца. Принц Чатри долгое время пытался вести легальный бизнес и отказывался пускать международные наркокартели в логистические цепочки своей фармакологической империи. Теперь, пока Дача находилась под прицелом автоматов Кха, её отец был вынужден беспрекословно работать с бандитами, подписывая любые контракты и предоставляя свои заводы в Корее и Таиланде для нужд синдиката.

Дачу поселили в лучшем крыле центрального дома, из которого ради неё выкинули половину мебели Джозефа, заменив её привезёнными из Бангкока шёлковыми ширмами и французскими зеркалами. Нас с Минем закрепили за ней в качестве личной прислуги. Я должна была переводить её капризы местному персоналу, подавать ей утренний ледяной чай из лепестков роз и следить за безупречностью её гардероба.

Это были странные, удушливые недели. Две молодые девушки в самом сердце наркотического ада, разделённые пропастью происхождения, но объединённые статусом заложниц своих обстоятельств. Дача была невероятно ухожена. Каждый её день начинался с двухчасового ритуала: она наносила на свою фарфоровую кожу десятки эмульсий, сывороток и масел, привезённых в огромных кожаных чемоданах. Она пахла дорогим, редким парфюмом с нотами белого жасмина и амбры, который полностью перебивал застарелый запах опиумного дыма, пропитавший стены особняка.

Но за этой глянцевой, журнальной внешностью скрывалась капризная, глубоко несчастная и жестокая эгоистка. Дача презирала Лаос, презирала Джозефа с его «деревенскими манерами» и до ужаса боялась диких Кха, стоявших под её окнами. Всю свою злость, унижение от статуса пленницы и животный страх она вымещала на мне — той, кто не мог ответить.

-Эй, принеси мне другие туфли, эта лаосская грязь отвратительна.

Бросала она мне на безупречном тайском, даже не глядя в мою сторону, словно я была не человеком, а частью тикового интерьера. -И почему твои глаза серо-голубые? Ты полукровка? Какое уродство. Твой хозяин держит тебя здесь, чтобы развлекать этих дикарей? Ты просто мусор под моими ногами.

Я молча опускалась на колени, переобувала её маленькие ножки в мягкие замшевые туфли и склоняла голову, фиксируя каждое её движение. Моя идеальная память бесстрастно записывала структуру её страхов. Я видела, как у неё начинали дрожать губы, когда ночью в джунглях начинали кричать дикие птицы, и как она судорожно сжимала в руках золотой амулет с буддийской защитной мантрой, когда Тхи Линь проводила ночные учения со штурмовиками. Она была принцессой, но здесь, за колючей проволокой, она была лишь золотой наживкой в глубоком капкане. Она не знала как себя вести и выбрала такую тактику, хотя в душе была короткой и спокойной девочкой.

Дача Ратанапопн совершила ту же ошибку, что и многие до неё — она сочла безмолвную служанку глупой и слепой. Она не знала, что я не просто понимаю её родной язык, но и храню в своей памяти то как она тресётся каждую ночь, когда лагерь затихал, Дача запиралась в своей комнате и, со слезами на глазах, писала длинные письма на тонкой рисовой бумаге, надеясь передать их через подкупленного водителя Мерседеса.

Я стояла за шёлковой ширмой в коридоре, неподвижная, как статуя, и впитывала терабайты бесценной информации, наблюдая за ней через щели в деревянных панелях. Она вслух наговаривала строки, редактируя свои послания отцу: