Страница 27 из 57
Старшие
Даже в самых богатых и влиятельных домах Сеула есть уголки, где строгий парадный лоск уступает место настоящему, глубокому семейному теплу. В традиционном жилом крыле усадьбы семьи Ли — саранчхэ, выстроенном из благородного, дающего сладковатый смолистый аромат красного кедра, — поздний весенний вечер ощущался совершенно иначе, чем в холодных мраморных коридорах школы Хвансон.
Здесь не было стеклянной дистанции. На полу лежали толстые, мягкие шелковые маты, расшитые традиционными узорами с изображениями журавлей и сосен, символизирующих долголетие и крепость рода. В углу, тихо и уютно пощелкивая, поблескивал латунный корейский обогреватель, распространяя по комнате мягкое, убаюкивающее тепло. Из кухни, отделенной тяжелой резной ширмой из тутового дерева, доносился невероятно аппетитный, домашний запах: смеси свежеобжаренного кунжутного масла, тушеных побегов бамбука, супа с морепродуктами и сладковатого чайного пара. Это был запах дома — того самого места, где тебя всегда ждут, даже если ты совершил самую глупую ошибку в жизни.
За низким, семейным обеденным столом из светлого мореного дуба, на котором стояли фарфоровые пиалы с горячим чаем из ююбы и облепихи, сидел глава клана — дедушка Ли Тон Чхоль. На нем был не сухой официальный костюм, а домашний, очень удобный и мягкий ханбок из натурального темно-серого шелка с широкими рукавами. В его руках покоился свежий выпуск «Чосон Ильбо», но читал он его без строгой чиновничьей суровости, а скорее с привычной вечерней неспешностью.
Чуть подбоченясь, на широком диване с перламутровой инкрустацией сидела бабушка — Пак Ён Хи. На ней был мягкий домашний кардиган теплого горчичного цвета, надетый поверх просторного платья. В руках бабушки привычно и ритмично щелкали четки из матового зеленоватого нефрита, а рядом на подносе остывала пиала с наваристым бульонам из женьшеня, который она приготовила специально к приходу внучки.
Четырнадцатилетняя Ли Даын стояла перед ними прямо на мягком ковре. На ней уже не было тяжелой школьной формы — она переоделась в простые, очень удобные домашние светлые джинсы и уютный, слегка объемный вязаный свитер молочного цвета, в котором казалась совсем маленькой, хрупкой и беззащитной. Её голова была вежливо наклонена, а тонкие руки сцеплены перед собой.
Дедушка Ли Тон Чхоль медленно, со слышимым в тишине шуршанием перевернул страницу газеты. Он не поднимал глаз от статьи о строительстве новых портовых терминалов, но его голос, хотя и звучал строго, был пропитан той глубокой, отцовской заботой, которая бывает только у старших в роду:
— Даын-а... Ты бы знала, как твоя мать эти сорок восемь часов места себе не находила. Она извела всех кухарок на кухне, каждые полчаса бегала к воротам и дважды заставляла твоего отца отвлекаться от важных совещаний, чтобы перепроверить через личную канцелярию, не случалось ли чего на дорогах. Для дочери нашей семьи так долго отсутствовать дома без предупреждения — это не просто нарушение правил, милая. Это заставляет сердца твоих близких разрываться от тревоги. Где ты была начиная с четверга?
Даын чуть глубже склонила голову, чувствуя, как от этого искреннего, теплого тона внутри всё сжимается в тугой узел. Её голос зазвучал подчеркнуто вежливо, мягко, со сдержанным, трепетным раскаянием:
— Дедушка... бабушка... Я всем сердцем, на коленях прошу у вас прощения за то, что заставила вас переживать и плакать в эти дни. Я совершила ужасную, невероятно глупую ошибку, что не зашла к вам в кабинет и не предупредила лично перед отъездом... Но у меня была на то очень важная, личная причина. Причина, связанная с нашей семейной памятью.
Бабушка Пак Ён Хи прервала ритмичное щелканье четками, отставила пиалу с женьшеневым чаем и тихо, с глубоким материнским вздохом качнула головой:
— И какая же причина могла быть настолько важной, Даын-а? Твоя старшая сестра в твоем возрасте даже из центральной городской библиотеки всегда возвращалась строго к шести часам вечера, чтобы успеть к общему семейному ужину и помочь мне разложить пиалы. Мы ведь так волновались!
Даын подняла ясные, открытые, слегка увлажненные глаза, глядя на бабушку с глубоким почтением:
— Вы ведь прекрасно помните, бабушка, что в следующую пятницу исполняется ровно пять лет со дня смерти нашей дорогой прабабушки. Я видела, как мама последние недели буквально сбивается с ног, готовясь к приему десятков гостей, родственников и прессы. Я знала, сколько у нее забот с меню и приемом. Поэтому я решила абсолютно самостоятельно, без лишнего шума и суеты поехать в горный монастырь Судокса. Я провела эти дни в абсолютном уединении: молилась перед старыми алтарями за твое здоровье, дедушка, за бабушкины ноги, которые часто болят к непогоде, и просила монахов провести закрытый поминальный ритуал.
Дедушка Ли Тон Чхоль медленно отложил газету на край стола, взял в руки тяжелую фарфоровую пиалу с горячим чаем из ююбы и сделал небольшой глоток. Пар от чая поднялся вверх, мягко окутывая его мудрое, иссеченное морщинами лицо. В его взгляде не было злобы — лишь привычная для главы огромного клана внимательность и желание проверить каждую деталь, словно он разбирал семейный архив.
— Твоя забота о памяти прабабушки и о нашем здоровье — это очень благородно и трогательно, Даын-а, — произнес дедушка мягким, но удивительно чеканным голосом. — Но скажи мне, милая, почему ты не позвонила? В монастыре Судокса, в гостевом корпусе у подножия горы, есть официальный телефонный аппарат. Секретарь нашей семьи соединил бы тебя с бабушкой за две секунды, и мы бы не сидели эти два дня как на иголках.
— Настоятель монастыря лично сказал мне у ворот, что для истинного очищения души и для того, чтобы молитва за родных была услышана небесами, нужно полностью отказаться от всего мирского и суетного, — ни на секунду не замешкавшись, очень мягко и искренне ответила Даын. — Я лично сдала свой пейджер, сумочку и все карманные вещи смотрителю храма в четверг вечером и забрала их обратно только сегодня утром. Я подумала... я искренне подумала, что если сделаю этот шаг без малейших послаблений для себя, это принесет нашему дому истинное благословение. Простите меня, что из-за своего духовного порыва я не подумала о вашей человеческой тревоге.
Бабушка Ён Хи уже хотела растроганно всплеснуть руками и подзвать внучку к себе, чтобы обнять ее и налить горячего супа, но дедушка Ли Тон Чхоль медленно поставлил пиалу обратно на поднос. Звук фарфора о дерево получился очень четким.
Его взгляд — проницательный, глубокий, привыкший видеть людей насквозь — зафиксировался на лице внучки.
— Судокса? Молитва за мое здоровье? — дедушка едва заметно улыбнулся крайками губ, но в этой улыбке проскользнула острая, мудрая хитринка. — Даын-а... Ты правда думаешь, что твои старые дедушка и бабушка совсем из ума выжили от возраста?
Внутренности Даын мгновенно скрутило диким, ледяным страхом. Под мягким свитером её тело покрылось мелкой дрожью, но она заставила себя остаться на месте, лишь сильнее выпрямив спину и сохраняя на лице выражение покорной любви.
— Дедушка... Я бы никогда в жизни не посмела вас обмануть...
— Настоятель монастыря Судокса — великий буддийский мастер Сынчан, — с мягкой, но абсолютно непробиваемой логикой произнес дедушка, опершись локтями о стол. — На прошлый Лунный Новый год он лично приезжал в этот самый дом, сидел вот на этом диване, пил с нами облепиховый чай и ел бабушкины ризовые пирожки. И он прекрасно знает, что у моей младшей внучки на левом запястье есть небольшой след от детского ожога горячим чаем, потому что он сам лично привозил для тебя целебную мазь из горных трав! Если бы ты действительно переступила порог Судокса и назвала свое имя, мастер Сынчан немедленно приказал бы монастырскому послушнику набрать мой личный номер. Старый мастер никогда в жизни не оставил бы дочь семьи Ли в горном монастыре без ведома её деда.