Дети Памяти

2.2 Миранда

Почти сошла за свою. Настолько, что пробыла здесь целый сезон, толком и не осознавая, что всё-таки не поняла этих людей достаточно, чтобы сойти за одну из них. Миранда, учительница. Шпионка.

Они высматривают шпионов, и это лишь одна из тех вещей, которых она не поняла и которые оставили её чуть-чуть выбитой из здешнего ритма жизни. Все — или, по крайней мере, большинство взрослых — держат ухо востро. На фермах за окраиной Приземления есть ружья и есть собаки. Или не собаки. Большие свиньи с лютыми клыками и злобным визгом, что пробирает тебя до самого нутра; смышлёные, как свиньи, и верные, как собаки, они поднимают свирепый визгливый гвалт, стоит чужаку хоть на миг задержаться у ворот. Никто не говорит почему.

И Поминовение, только что миновавшее, когда она неловко стояла с Фабианом и остальными. Те странные слова, которые явно были просто Словами, Которые Мы Говорим, недоступными ничьему настоящему пониманию или памяти. Не было ни малейшего шанса просто подойти к кому-нибудь и спросить: «Так в чём, собственно, культурная значимость всего этого?» — потому что все и так знали. А задай ты этот вопрос — и вдруг сам стал бы одним из тех, кого все они украдкой высматривали, хотя никто не говорил почему. Ей не хотелось переступать эту черту. Не хотелось выяснять, что они сделают, если узнают, что она не из «наших», а из «них». Это сводило с ума, потому что никто толком не сказал, кто такие эти «они». Предварительная подготовка, что она прошла перед прибытием, намекала на веру в неких «них», но она не приняла это особенно всерьёз. Наверняка это просто чудачество местных, обычай, достойный изучения. Так что идея надолго проскользнула под культурным радаром Миранды и остальных. Словно был некий бука, чудище во тьме, притаившееся в лесу присутствие, — и назвать его значило бы его призвать.

Секкеры. Изредка случайное упоминание. Иногда — как проклятие. Она и остальные засели в мастерской, которую занял Фабиан, и всё это обсудили. Сепаратисты — таков был один из вариантов. Потому что процентов на девяносто вся ситуация внушала Миранде ощущение, что там, снаружи, есть другие люди. Ровно до того момента, как она дошла до причины, почему никто ни разу не смотрит на эту проблему прямо и не говорит о ней в открытую. Будь там, снаружи, соперничающая община людей — конкуренты за ресурсы, пространство или политическую власть, или противники по идеологии, — о ней бы говорили. Это же просто здравый смысл. Угрозой «них» ты сплачиваешь свою общину. Ты определяешь «нас» через то, что мы не «они». А чтобы это сделать, нужно сообща определить «их», поносить их, мастерить чучела на потеху и всё прочее в том же цирковом духе. То же самое — и даже пуще — делают, если «их» на самом деле нет, но хочется притвориться, что есть, чтобы подделать всё ту же общинную спайку. Но в Приземлении всё работало не так.

Её товарищи полагали, что никаких «них» нет. Потому что тем пришлось бы уметь прятаться — и не только от местных Приземления, но и от предварительной разведки, которую Фабиан провёл перед их прибытием. В открытом обсуждении Миранда соглашается. Про себя — сомневается. В конце концов, Приземление владеет лишь крохотной частью мира Имир. Места хватило бы на миллион Приземлений. Или, может, Приземлению досталась вся хорошая земля, весь скот, вся та шаткая раскрутка экосистемы, что дала этим людям возможность выцарапывать здесь своё аграрное существование. Но будь там, снаружи, целая другая община людей, лишённых всего этого, Миранда не могла вообразить, чтобы столкновение народов было настолько тихим. Похоже, никто не готовится к боевым дружинам, налётчикам или варварской орде, что выволакивает боевые ладьи на речной берег. Она подслушала сотню разговоров в общинном центре и питейном логове, что звали Рисовым домом, и люди толковали о пропавшей скотине — то одна голова, то другая, — гадая, проломил ли зверь ограду и удрал, или, может, его увели. Люди предостерегали детей насчёт чужаков и наказывали не мешкать по дороге домой, но при этом фермерские дети, которых учила Миранда, порой отмахивали до дома по семь-восемь километров, и никто не намекал, что им нужен провожатый. На улицах не было ополчения, и никто не снаряжал охотничьи отряды в лес выкорчёвывать бродяг или разбойников. И всё же все всегда чуть-чуть косились на всякого, кого не знали. Из «наших» ли он? Никто ни на кого не тыкал пальцем, никто не наводил ружья. Но это витало в воздухе, и, поскольку она была не из «них», а никто из них не был, это тревожило.

Само Приземление — то есть скопление построек, изначально наспех возведённых вокруг места финальной посадки тяжёлого транспортника-челнока, плюс расползающееся всё более грубо сколоченное жильё, тянущееся к холмам, — было умеренно сплочённым и в одиночку просочиться в него было бы невозможно. Но города, разумеется, не существуют сами по себе, а аграрная экономика означала, что больше половины колонистов жили на фермах. Те были разбросаны широко и далеко, каждая примостилась на клочке пригодной для обработки земли, отделённая пыльным кустарником и плантациями деревьев, что делали всё возможное на скудной почве. Движения туда-сюда хватало: молодёжь из города уходила попытать себя в фермерстве; менее удачливые фермеры перебирались в город в поисках любой другой работы. Достаточно легко было сказать, что ты дальний фермер, и перечислить свои умения. Кто-нибудь да найдёт тебе применение. А поскольку все ровесники Миранды, честно говоря, малость тщеславны и носятся с собой, и никому не хочется быть просто чьим-то батраком, все они в итоге заняли в общине место чуть более заметное, чем, вероятно, благоразумно. Миранда, например, учительница, потому что те, кто так же ловко управляется с грамотой, как она, — это по большей части управленческий орган, правящий городом, и у них есть занятия получше, чем пасти детей. Фабиан уже известен как добрый мастер на все руки, что делает его одновременно ценным и нелюбимым, будто он как-то жульничает. Что и есть, ведь он черпает из колодца технических знаний, начисто заказанного его соперникам. А его «сестра» по большей части махнула рукой на всю эту городскую суету и проводит дни, охотясь на беглый скот в лесу. Потому что, когда со свиньи таинственно пропадают с ферм, люди, может, и бормочут мрачно про воров, но обычное объяснение — что животина проломила ограду.

Ей не встречался никто, кто выглядел бы для неё Секкером, но ведь она и не знает, как Секкеры выглядят. Судя по тем подслушанным разговорам, они могли быть в точности как обычный житель Приземления. В точности как Миранда.

В тот вечер, после очередной неловкой беседы с Лифф, она удаляется обратно к Фабиану. Он закрыл ремонтную мастерскую и сидит наверху, в жилом помещении над ней, работая над своим нынешним побочным проектом. Это не то чтобы прямо прокол в прикрытии, но она опасается, что он перегибает. В конце концов, ни у кого больше в Приземлении нет ни малейшего желания строить телескоп. И, чтобы не жульничать слишком уж явно, он проделал всю работу вручную, обходясь доступным инструментом. Он сам шлифовал линзы и сам мастерил корпус. Миранде кажется, что он и вправду наслаждается самим этим физическим созиданием — настолько, что уже толком не помнит, зачем ему вообще понадобилась эта штука. Человеческими руками это делать трудно, что, разумеется, для него лишняя задача, которую надо преодолеть. Но нынче вечером он наконец его закончил и пригласил всех на небольшую частную вечеринку по этому поводу. Он навёл его в слуховое окно, врезанное в скат крыши, — конструкцию, которую теперь используют как предосторожность на случай прихода Грозы, когда снега может навалить больше, чем кто-либо в силах разгрести. Она видела, где плоскокрышие печатные жилища первых колонистов наспех переделали таким же образом, чтобы их не завалило. Но для Фабиана это попросту означает, что у него есть удобная точка обзора, откуда смотреть на звёзды. Или, если не на звёзды, то на более близкие небесные тела.