Дети Памяти

2.1 Лифф

Однажды ночью на самом исходе Послегрозья, когда холмы ещё отзывались сухими раскатами грома, но дожди почти прекратились, Лифф выглядывает из окна своей мансарды и видит деда.

Старого Хеореста Холта, старого морехода, в его пальто, крашенном той медно-синей краской, какой уже никто не пользуется. Ночь сделала пальто чёрным, но она помнит цвет. Он стоит там, у кромки леса, обращённый к холмам и к раскатам грома. Луна полна и заливает пейзаж серебром. Она видит его совершенно ясно, а любые подробности, что скрадывает расстояние, дорисовывает в уме. Длинное лицо, острый нос; седая, коротко подстриженная борода, какой уже никто не носит. Человек не из своего времени, он стоит там перед деревьями, что нависают на холмах, точно тёмный прилив, вечно готовый ринуться вниз и стереть Приземление с лица земли.

Она могла бы окликнуть его, но это разбудило бы весь дом, а ей полагается спать. Полагалось спать ещё целую вечность назад — вот только у неё это никак не получается, во всяком случае легко. Двадцать шесть лет — то есть как раз на пороге отрочества [ прим. переводчика: на Имире короткий год (~300 коротких суток по 15–16 ч), поэтому 26 имирских лет ≈ 13 земных ], — и почти каждую ночь она лежит без сна во власти безымянных тревог, которые словно бы заплутали, оторвавшись от людей куда более старых, кому они дались бы несравнимо легче. Тревоги, о которых она не может рассказать ни родителям, ни кому-либо ещё, потому что не этого они хотят от неё слышать. А вот деду, может, и могла бы рассказать. Он бы выслушал.

Она распахивает ставни настежь, не обращая внимания на просачивающийся внутрь сырой холод. Он оглядывается на дом — вылитый человек, готовый совершить нечто непоправимое. Его лицо поворачивается, мертвенно-белое в лунном свете; она чувствует толчок соприкосновения.

Она машет. Высокая, худая фигура на краю тьмы поднимает серебристо-бледную руку и держит её высоко. Приветствие; прощание.

Прежде чем она успевает задуматься, разумно ли это, она уже вскочила с постели и хватает платье и шаль. Босиком крадётся вниз по лестнице, чтобы не разбудить родителей или дядю. Всовывает ноги в туфли — дерево и свиная кожа холодные и липкие на голой коже. Отпирает дверь и приоткрывает её на волосок, борясь со скрипом петель, до которых у её отца всё никак не дойдут руки. Выходит из дома на размокшую от дождя землю того места, куда привёл их Хеорест Холт. Над головой луна вместе со своим собственным спутником, а за ними — пустые звёзды. Место, откуда Хеорест Холт увёл их.

Она выросла на историях о старике. Их-то она и помнит — больше, чем самого человека. В Приземлении такая история есть у каждого. Эти байки — вотчина не только его настоящей родни. Истории хорошие и не очень. Истории, что рассказывают открыто, и те, что она подслушивала, пробравшись туда, куда ей не полагалось, — под столы после закрытия, слушая выпивох в Рисовом доме. Имя, которым заклинают. Имя, которым проклинают. Холт, который платил страшную цену и заключал страшные сделки. Холт, из-за которого началась война с Секкерами. Тот, кого высматривали Стражи в своём вечном, мстительном дозоре. Последний из живущих, кто видел этот мир, на котором они жили, с высоты; весь он был раскинут под ним, будто скатерть, — так говорили, и ей этого не вообразить. Никому не вообразить, и никто уже никогда не сможет, потому что люди так больше не делают. Видел его раскинутым и, быть может, слышал голос, говоривший: Всё это может стать твоим…

Снаружи входная дверь, разумеется, обращена вниз по склону, к Приземлению, — тёмные глыбы городка громоздятся на горизонте, заслоняя бледную ленту реки. Старый датчик движения всё ещё висит над дверью, но, выросши в этом доме, она точно знает дуги и углы, которые он охватывает, и где у него слепое пятно. Мигающая лампа так и останется тёмной, пока она выскальзывает наружу. Потом ей придётся прокрасться вдоль стены дома и амбара, чтобы увидеть холмы и лес. У всякого фермерского дома, что когда-либо строили, лицо обращено к городу, а спина — к дикому краю. Будто никто не хочет рискнуть выйти и увидеть что-нибудь неладное прежде, чем будет к этому готов.

Она бредёт по грязи мимо передней стены амбара. Там отдыхает Гарм, старый хряк-остроспинка; она слышит, как меняется его дыхание, когда она проходит мимо. Уже не спит, но узнаёт её, а потому не собирается вскакивать, визжать и носиться кругами, будто она чужак. Она чешет грубую, щетинистую кожу у него за ушами, он хрюкает ей в ответ и снова укладывается.

Все говорили, что старик Холт сделался странным после того, как перестал по-настоящему управлять Приземлением и вышел из Совета. Что он будто бы слышал странные голоса по радио. Что он стал уходить в необъяснимые странствия. И что он единственный мог подниматься к пещере в холмах и говорить с Ведьмой, которая, по преданию, там жила. Днём никто всерьёз не верит, что есть какая-то Ведьма, но после наступления темноты Лифф знает, что она есть.

Когда она огибает амбар и оказывается в виду деревьев, она уверена, что дед уже исчез и тогда она так и не будет знать наверняка, был ли он там на самом деле, — может, просто обрывок одного из её снов. Но вот он, тёмный ломоть человеческой фигуры перед куда более огромной тьмой леса. Ждёт её. Ждёт, чтобы махнуть в последний раз, прежде чем повернуться, уйти и быть поглощённым деревьями.

Она бежит. Потом останавливается. Между домом и деревьями — широкая полоса пастбищного кустарника, владения луны, и она различает каждый завиток и клинок травы, каждый куст, резкий и бесцветный, но чёткий в свете. А вот деревья — сплошная тьма, словно они дотянулись и коснулись ночного неба там, где оно висит между звёзд, и пригласили эту студёную пустоту спуститься и укрыться под их ветвями, куда луне не добраться. Отважиться на такую тьму Лифф не по силам.

Дед отважился. Он отважился на бо́льшую тьму, на настоящую тьму, что обитает между звёзд, — это все знали. Но потому-то он и вышел из Совета. Все истории про безумного старика Хеореста Холта говорили, что в конце концов тьма забралась ему в голову. А может, она всегда там была, ещё со странствий, и он принёс её к ним, укрытую в своём черепе. А потом, может, она вырвалась наружу и, не сумев выкарабкаться обратно из гравитационного колодца Имира, спряталась среди деревьев. Может, оттуда и взялась Ведьма, в которую никто не верит и о которой все знают, что она там.

Наутро за завтраком она — дерзкая, как солнце, — рассказывает отцу, матери и дяде, что видела деда. Будничный разговор о свиньях, ремонте и делах Совета замирает, и они таращатся на неё, единственного ребёнка за столом.

Мать Лифф морщит лоб и обменивается с отцом тем знакомым взглядом. Лифф опять сказала что-то не то.

— Не могла ты его видеть, солнышко, — говорит она тем мягким, хрупким тоном, каким родители всегда говорят, когда тревожатся за неё, и который так легко может обернуться криком.

— Тебе, должно быть, приснилось, — это отец, хотя сам косится на её туфли, косо брошенные у двери и всё ещё облепленные грязью.

Лифф упрямо мотает головой, так что дядя Молдер фыркает в свою седеющую бороду и делает тот жест — крутит пальцем у виска, — какой делают люди, когда хотят показать, что у кого-то не всё дома. Отец Лифф свирепо глядит на него — брата, ничьего любимчика, но семья есть семья. На миг ей кажется, что вся эта история забудется на фоне вновь выступившей наружу одной из их привычных семейных трещин. Она бы предпочла, чтобы так и вышло, несмотря на крики. Не надо было ничего говорить. Но мать, из самых лучших побуждений, не отступается.