Дети Памяти

— Это не такая уж экзистенциальная проблема, как ты думаешь, — говорит ей Керн. Это Керн-осколок, тот экземпляр, что был отпочкован от главного ума корабля и отправлен вниз возглавлять спасательную операцию. Её извлекли со значительно меньшей суетой, учитывая, что её природа более совместима с этой средой. Эти двое не то чтобы заперты в одной клетке, но обе они сейчас в своём собственном особом карантине. Экипаж приходит и говорит с Мирандой, но пока это ограниченный контакт. Карантин скорее интеллектуальный, чем биологический. Они мягко возвращают её обратно в реальность.

Если это она и есть. Потому что, если это не реальность, тогда допуск её лишь к ограниченным её частям уж точно сэкономил бы вычислительную мощность.

Две вороновы записи они, конечно, тоже извлекли. Их сейчас загружают в клонированные птичьи тела под любопытным взором изначальных Готи и Гетли. Что именно птицы думают обо всём этом, неясно, но их помощь определённо была предложена. Была ли она предложена как от одного разумного существа другому или как от бездумного инструмента, опознавшего задачу, что подходит его способностям, Керн не уверена. Это, безусловно, нечто, что они обсуждают после того, как Миранда приходит в себя.

Керн, эта Керн-осколок, — единственная её спутница, что всегда под рукой и что не является частью её внутреннего сонма.

— Я через это проходила, — объясняет Керн. — Ты думаешь, что тебя скопировали? В конце концов ты перестаёшь переживать из-за того, что ты не оригинал. — Она живёт в тени большей версии себя, которая сама есть лишь копия копии копии чего-то, о чём когда-то давным-давно размышляли какие-то муравьи. Миранда полагает, что рано или поздно поневоле станешь философом.

— Это многое, что надо переварить, — признаёт она.

Пока она была внутри симуляции, прибыли ещё три корабля. Пара небольших судов портиидской постройки вроде «Шкипера» и один осьминожьей постройки исполин; огромная наполненная водой сфера с постоянным населением более чем в две тысячи. Целая община в космосе. То, что объявилось столько их сородичей, говорит Миранде, как много времени прошло с тех пор, как она отправилась в путь. Правда, их суда могут стискивать объёмы пространства через вселенную на сверхрелятивистских скоростях, но сам призыв к сбору был ограничен черепашьим ходом света, а они — культура, рассеянная широко и далеко по целому отрезку галактики. Приземление возвысилось и пало многократно, в реальном времени, пока Керн, и Готи, и Гетли пытались её вызволить.

Огромное собрание умов десятилетиями трудилось над чудесным устройством, что они обнаружили внизу. Машиной, внутри которой она провела все те жизни, рассыпанная как попало, будто просыпанное зерно, по лику истории Приземления. Они узнали ничтожно мало о её истинной природе. И они не подпускают её к ней — или к каким-либо данным о планете. Пока нет.

У неё есть собственный отсек с ограниченной связью, но со всеми удобствами и утешениями, какие ей могут понадобиться. И каждый член экипажа приходил спросить, как она поживает. Странно было встречать их снова, особенно Фабиана, Порцию и Пола. У неё есть воспоминания Миранды-на-корабле о работе бок о бок с ними, и о всё растущем составе прочих по мере прибытия новых кораблей, о попытках помочь спасти Миранду-в-симуляции. Но у той её, которую предстояло спасти, воспоминания иные. Воспоминания о её собственных подражаниях им, отпочкованных в отдельные личности, что в итоге наводнили симулированное Приземление, как чума. Теперь она говорит с Фабианом и Порцией и видит себя в них — ровно как они могут видеть себя в ней. Этот опыт порождает новую разновидность экзистенциального головокружения. Она всегда знала, что она — паразитическая форма жизни, что питается личностями других, вбирает их, добавляет их к своим составленным на полках стеллажам людей, которыми её Я может быть. Теперь, став свидетельницей того, как все эти люди сняты с полки и разгуливают вокруг, она чувствует себя менее паразитом и более носителем. Это их семена внедрены в неё, и она взращивает их копии, как птица — кукушкино яйцо. Она не уверена, что делать с этим откровением, и хорошо ещё, что все они друзья, иначе ей пришлось бы сесть и весьма крепко призадуматься о том, кто кого использует в этих своеобразных отношениях.

Даже после всего минувшего времени объединённая исследовательская команда всё ещё по большей части занята прощупыванием границ зарытой машины-симулятора — как прелюдией к тому, чтобы выяснить, кто её построил и откуда она взялась. Никто не думает, что это устройство исконно имирское. Это реликт цивилизации, что шагала меж звёзд задолго до того, как человечество вообще достигло орбиты, и они не знают о ней почти ничего.

Разве что то, что у этой цивилизации явно была воля сохранять и помнить, думает Миранда. Пол уже создаёт теории о слоях симуляции, что уходят глубже, чем поверхностная картина «Жития и Смерти Приземления». Под холмами зарыто нечто, что вознаградит дюжину жизней изучения. Чему краткая и печальная история человеческой колонии Приземления — всего лишь сноска; пылинка на фоне самого факта существования машины. Никого не интересует то богатство жизни, о котором ей хочется с ними поговорить. По сути, они ёрзают и меняют тему, пытаясь снова подкрутить масштаб вверх, к космическому. Миранде же хочется говорить лишь о человеческой колонии. Потому что она там жила. Её ум был налит ею доверху. Она переживала там жизни снова и снова. Она чувствует себя более сроднившейся с теми улицами и людьми, чем с изменчивым нутром «Шкипера». Но её закинутые удочки-зачины разговора остаются без ответа. Её друзья даже не идут ей навстречу в них. Та мёртвая колония живёт дальше у неё в голове, преследуя её, и такое чувство, что знать об этом никто не хочет.

— Меня из этого разговора тоже исключают, — говорит её товарка по заточению, Керн, с досадой. — Исключают мною же. Что должно бы вселять в меня уверенность, что делается правильное, но не вселяет.

— Я рассказала им всё, — говорит Миранда. Она записала весь свой опыт. Он и так записан внутри неё, вписан в плотные зубчатые складки клеточных стенок всех тех маленьких сущностей, что составляют истинную и базальную её. Но она создала целый набор повествований и для остальных. Повесть Порции, повесть Фабиана, повесть Пола и её собственную — во всех их разнообразных перестановках на протяжении жизненного цикла колонии Приземления. Многоветвистую сеть противоречащих событий. Но для неё это была её жизнь. И люди, которых она встретила, были так же реальны, как её соратники по экипажу, пусть даже они были не более чем симулированными выходцами с того света. Изнутри симуляции этого было не отличить. А стоит вынести эти воспоминания наружу, в реальное, — и они обретают ровно столько же вещественности, сколько любое другое воспоминание. Знание об этом снедает её — незаконченная история, требующая развязки.

Она помнит те моменты надлома, где её собственное присутствие в симуляции колонии дало трещину в повествовании. Когда разные поколения перетекали друг в друга, и ей следовало бы осознать, что всё это подделка. Вот только, когда подделка — это всё, что у тебя есть, ты её не оспариваешь.

Теперь эта жизнь — всё, что у неё есть, и у неё есть вопросы.

— Я им рассказала, — повторяет она. — Я провела часы с Фабианом, отвечая на его вопросы. — И его больше занимала точность симуляции, чем сама живая история записанного места и его людей, — но таков уж Фабиан. — А потом… что-то было не так в том, как он уклонялся от моих.

Керн — та её проецируемая ипостась, что сейчас доступна, — медленно кивает.