Дети Памяти

— А то, что у нас есть, — это ты.

— Вам нужна моя помощь, так, что ли?

Обе птицы кивают.

— А кто помогает мне?

Они склоняют головы набок — одна так, другая эдак.

— Чего ты хочешь? — говорит Гетли. — Хочешь, может, чтобы нас не стало в твоей жизни? Хочешь вернуть деда из ведьминых чар? Хочешь, чтобы твоя жизнь вернулась к норме — к какой из норм тебе больше по вкусу? Всё это последует само собой, если ты нам поможешь.

Лифф глядит на них ровным взглядом. Это опять всё та же книжка сказок — заключать сделки с теми, кого встречаешь, и платить за это цену. Но её жизнь распалась до того, что она уже даже не может сказать, что реально. Она стоит на городской площади, что то ли полна людей, то ли нет, в тени дерева, которое одновременно живо, и мертво, и ещё не посажено. И она говорит с двумя птицами, хотя на Имире птиц не бывает.

— Как нам это устроить? — спрашивает она их.

— Сперва нам нужно немного позаимствовать, — объясняет Гетли, и на ветви дерева садится ещё одна птица — нет, ещё одна пара. Затем ещё одна, и ещё. Чёрные крылья воронкой спускаются с облачных небес Послегрозья — вот только облака все состоят из птиц. Огромные стаи тьмы поднимаются с холмов, морей и горизонтов и по спирали кружат над головой, пока всё Приземление не оказывается во тьме. Пока они не рассаживаются, как полуночный снег, на всех ветвях Первого древа, а также на крышах зданий Совета, и Рисового дома, и всего прочего, что выходит на центральную площадь города. Все они парами, и все эти пары — Готи и Гетли.

По сути, всё это вопрос вычислительной мощности.

Причина, по которой Рурк сработал и по которой мы всё ещё держались, когда прибыли остальные, была в нашей способности собираться головами вместе.

Достаточным числом нас, достаточным числом пар запоминателя и мыслителя, мы можем решить что угодно. Или по крайней мере худо-бедно скособочить кое-как.

История жизни на Рурке — это история великих сборищ шума, тысяч нас, вопящих друг на друга. В пространстве между каждой парой — ум; в пространстве между всеми парами — план.

По правде говоря, мы больше похожи на муравьёв портиидов, чем на самих портиидов. Они очень хотят убедить себя, что мы разумны, но свидетельства наводят на обратное.

Не говорите Людям, но у них ровно то же самое. Только у них всё внутри их черепов, а не между ними.

Но теперь мы заимствуем, и то, что мы заимствуем, — это ещё нас. Подражание — вот в чём мы хороши, в конце концов. Так что мы подражаем самим себе снова и снова, пока не — если позволите каламбур — обрушим на Имир великую недоброту. Покушение на убийство, быть может.

Прекрати, пожалуйста. Ты даже не понимаешь этого каламбура.

И всё же мы пытаемся кое-что убить. Убийство из милосердия, быть может. Мы избавляем некую последовательность событий от её мучений.

— По сути, — объясняет Лифф один из Гетли, — нам нужна твоя помощь, чтобы опознать и обособить вещи, которые не отсюда. Ты понимаешь, что мы под этим разумеем, да?

Она думает о тех лицах, что всё время всплывают и притом вечно не на месте. Всего-то горстка людей, но каким-то образом они всегда просто откуда-то прибывают, а потом всё начинает идти наперекосяк.

Она кивает.

— И что потом?

— Потом мы их уводим, — обещает Гетли.

— И что потом?

— С нашей точки зрения, мы вернули свой экспедиционный отряд, а это та задача, что Ведьма…

— Или доктор Аврана Керн, как она на самом деле предпочитает, чтобы её знали, — поправляет его его же Готи.

— …что Она Сама нам задала, — заканчивает Гетли.

— А с моей точки зрения?

— Всё возвращается к норме. Ты получаешь свою жизнь назад. В правильном порядке, — говорит он ей.

— Столько раз, сколько захочешь, — добавляет Готи несколько невнятно. Лифф чувствует, что Гетли метает в неё предостерегающий взгляд.

— Это должна быть я?

— Вообразимо, это мог бы быть Хеорест Холт, — говорит Гетли. — Он занимает положение равной значимости.

— Но с ним оказалось трудно иметь дело, — добавляет Готи, — так что это ты.

Лифф чувствует себя на грани чего-то.

— Вы знаете, почему я?

Пауза, все эти сгрудившиеся птицы таращатся на неё сверху вниз, шелестят перьями, каркают друг на друга, ни на миг не замирая.

— Мы знаем, — признаёт Готи.

— Мы не сказали, потому что ты не захочешь знать, — говорит ей Гетли. — Хочешь, чтобы мы тебе сказали?

Лифф таращится на них снизу вверх — на всю их массу, что всё ещё лишь двое их. Экзистенциальное головокружение тянет её за собой.

— Я не хочу знать, — говорит она им, потому что она может ощущать это знание — как того огромного Волка у себя за спиной, как ту тварь, что идёт по следу девочки в лесу, в её книжке сказок. Волка, что мог бы проглотить солнце и не оставить ничего, кроме тьмы и отчаяния.

Она помнит, когда впервые увидела Миранду. Она просто не помнит, который из тех первых разов, когда она увидела Миранду, был первым.

— Что будет, если я скажу нет? — спрашивает она их. Тяжкое это дело — противостоять этому необъятному парламенту в чёрных мантиях, но она не двинется дальше, не узнав своих вариантов.

— Ничего не изменится, — говорит ей Готи.

— Мы с тем же успехом можем тебе сказать, — добавляет Гетли, под сердитый взгляд Готи, — что ты можешь остановить это в любой момент. Это не мы держим всё вот так. У нас тут нет такой власти. Это всё ты, Лифф. Мы заимствуем твоё влияние на вещи, ровно как заимствуем всё. Если ты решишь, что мы этого не делаем, тогда мы просто мы двое, и назад туда, где были. Паразитируем на твоём мире и твоей жизни и пытаемся кое-как прокормиться. Как и всегда.

Снова «Почему», но они уже сказали ей, что она не захочет знать, так что остаётся, по сути, лишь ещё один вопрос.

— А что с Мирандой? — спрашивает она их. — Вы сделаете ей больно? Убьёте её? Сделаете так, что её… не будет?

Готи и Гетли косятся друг на друга, что и есть по большей части то, как они смотрят на что бы то ни было.

— Зачем? — спрашивают они вместе.

— Она моя учительница, — говорит Лифф. — Я не хочу, чтобы с ней случилось плохое. — Не в силах оторвать взгляд от петель. Плохое — это, похоже, всё, что нынче случается на Имире.

— Мы пытаемся спасти Миранду, — говорит ей Готи. — Вот что мы делаем. Мы пытаемся её вернуть. Она прибыла сюда наблюдать, но всё пошло не так.

— А остальные?

Пауза. Ещё один косой взгляд.

— И остальные, да.

— Что мне нужно сделать?

— Собери с нами головоломку из всех разных кусочков, — говорит Гетли. — А потом, какие бы кусочки ни остались лишними, — эти уже наши, чтобы их увести. Кусочки, которые не отсюда.

В конце концов, ей нужно отказаться от своего чувства «я». Ведь «я» укоренено в истории, а её история — это и есть головоломка, но она в осколках. Ей нужно стать своего рода платоновской Лифф — порождением всех тех последовательностей событий, и ни одной из них. Но у них есть время. Птицы объясняют, что у них есть всё время, какое только есть, — покуда она рада продолжать.

Она встречает Миранду снова, сходящую с «Уршанаби», потрёпанного старого тяжёлого транспортника-челнока «Энкиду». Хеорест Холт тут же, другая узловая точка истории Имира, и среди подлинных колонистов с ковчега он ведёт горстку самозванцев. Мужчины, женщины, дети. Зачем бы там были дети? Ничто из этого не имеет смысла. Они ведут себя не так, как остальные. Они говорят странными манерами, всё ещё осваивая говор и обороты. Легко упустить, в колонии, что ещё формирует собственные способы речи, среди переселенцев, привезённых со всей Старой Земли. И всё же они не вписываются. Фабиан слишком ловок руками, а Порция слишком быстра и сильна. Пол слишком мудр, а его дети никогда не замирают, поспевают всюду. И Миранда слишком счастлива, осознаёт Лифф. Она слишком открыта, услужлива и дружелюбна, так что, когда они встречаются, Лифф проникается к ней сразу же. Потому что жизнь на Имире трудна, и это не то, чем кто-либо думал в итоге обзавестись, всходя на «Энкиду». Хотя это и лучше Земли.