Дети Памяти

10.5 Готи/Гетли/Лифф

Поневоле задумаешься, у какого мира было начало хуже — у Рурка или у Имира.

Рурку недоставало даже того зачаточного терраформирования, что досталось Имиру. Если не считать чудесной случайности его пригодной для дыхания атмосферы, ничего в его пользу не говорило. С другой стороны, колонизации Имира недоставало технологии Древних, как назвали бы их далёкие потомки. Имирцам пришлось обходиться всем, что запоздалые пришельцы с Земли сумели наскрести вместе.

Хотя, если посмотреть, что из каждого вышло…

Но ты же говорил о началах. Когда ты говоришь о «сейчас», мне за тобой не угнаться. Я не живу в «сейчас». Когда оглядываешься на то, каким был каждый мир — тогда, когда на него ступила первая человеческая нога, — тут и спорить не о чем.

Согласен, Имир…

Рурк. Наш мир. Куда хуже. Активно ядовитый. Фабрика рака для любого метаболизма земной эволюции. Наша прародительница так усердно трудилась, чтобы напитать его жизнью, всеми орудиями, что были у старых терраформеров, — и почти всё погибло. А почти всё, что выжило, вероятно, предпочло бы умереть, дай ему голос.

Но…

Есть одно различие в том, как всё оборачивается на Рурке и как всё идёт на Имире, Гетли. И это различие — мы.

Не слишком ли это мессиански, а?

Мы сделали Рурк успехом. Мы были хранителями жизни и мысли на том мире, пока не прибыли остальные — Люди, портииды и прочие — и не приветствовали нас в мире пошире. Мы уцепились, клювом и когтями, благодаря тому, чем мы стали. И если бы не это, они нашли бы в Рурке ещё один мёртвый мир — лишь несколько обрывков да погребённых следов, чтобы показать, что человечество вообще там бывало. У Имира нас никогда не было. У него никогда не было нашей соединённой способности анализировать и решать. Той сноровки, что позволила нам отыскать узкую тропу к долгосрочному выживанию, которую предлагал Рурк. Нам нужно было решительно всё, что дал нам тот мир: вся кризисная экология, что Рене Пеппер сколотила на живую нитку, вся технология терраформеров, что мы любовно восстановили, воспроизвели и увековечили. И всё это притом что никто из нас на деле ничего из этого не понимал.

Никому из нас и не нужно ничего понимать. Понимание сидит между нами. А теперь нам нужно понять Имир тем же манером. С помощью нашей местной проводницы.

Лифф всё ещё способна ощущать толпу, что пришла посмотреть на казнь. Когда она оглядывается, ей удаётся уловить их проблески. Если скосить глаза определённым образом, она может увидеть их тени, увидеть, как они смазывают пустоту в центре Приземления. Видит прибой и приливы их коллективного движения, слитые воедино, пока это не становится ощетинившейся спиной зверя. Не их злобу, или отчаяние, или какую-либо человеческую их часть — всё это их собственное. Но будто, сходясь вместе, просто будучи все вместе, они вызывают меж собой к жизни эфемерного Волка, чтобы тот пустился в собственное существование. Чтобы искал собственную цель и самость, свободный от разъярённой толпы, что расплывается в тень и намёк повсюду вокруг неё. Будто это вопрос фокусировки, и, если зажмуриться по-настоящему сильно, всё резко вернётся к ясности. Прикинув насчёт помоста и болтающихся петель, она решает, что не вполне к этому готова. Так что пока это просто она и две большие чёрные птицы, что горбятся в самых нижних ветвях Первого древа. Мёртвых ветвях — но, когда она щурится, она может увидеть на них листья, а ещё она может увидеть то время, когда никакого дерева не было вовсе.

— Где Ведьма? — требует она.

— Ждёт, пока мы это уладим, — говорит одна из птиц с многострадальным видом.

— Иначе с тем же успехом можешь завести собаку, а лаять самому, — говорит другая. Первая птица косится на неё.

— Я даже не знаю, что это значит. И она не знает.

— Это просто нечто, что однажды было сказано, а мы повторяем это из века в век. Как и всё остальное.

— Что такое Волк? — требует она, и они переглядываются, кивают головами и не знают. Она осознаёт со странным трепетом, что есть некий тайный слой этого мира, который весь их одержимый поиск ещё не открыл, и это её тайна. Вторая птица — Готи, решает Лифф, — пожимает крыльями и извилистой шеей. Другая, самец, — Гетли. Она помнит. Они рассказали ей свою историю, как-то. Во снах. Между мгновениями.

— Что вы такое? — спрашивает она. Потому что, когда это была просто история, она могла с этим жить. Но теперь, когда она и они — единственные реальные вещи, что остались, она не может просто отмахнуться от них как от игры воображения или неверно подшитых воспоминаний.

Мы, по сути, ошибка.

Мы — триумф стремительной адаптивной эволюции.

Ну, в результате всего этого, то, что мы такое на самом деле, — это машина для решения задач.

На нашем родном мире, который твои Древние звали Рурком, задача, что мы решили, была — выжить. Мы сделали это, анализируя и подражая технологии и поведению людей, что выпустили наших собственных предков на планету. Некоторые из нас были очень хороши в выискивании новых вещей — для чего им приходилось быть очень хорошими в каталогизации и учёте всех старых вещей. А некоторые из нас были очень хороши в том, чтобы брать эти сведения и использовать их для решения задач новыми способами. Так что меж нами мы были способны взять все те крохи человечности, что оставили нам наши прародители, и перестроить их в нечто, что ковыляло дальше, из поколения в поколение.

Мы всегда лишь копировали нечто, что работало ровно настолько хорошо. Но каким-то образом достаточно этого затем стало чем-то, что снаружи выглядело как цивилизация. Совершенно оппортунистическая и производная цивилизация, сделанная из независимых половин мысли и памяти, работающих вместе. Немного вроде очень специализированного человеческого мозга.

Того, что раньше называли нейронетипичным. Вот только, поскольку все мы пошли этим путём, в конце концов его пришлось бы назвать типичным. Потому что иногда нейронетипичность — это как раз то, что нужно.

— Так что мы представляем себя, — заканчивает Гетли с явным голосовым росчерком, — как непревзойдённый набор инструментов для решения задач, в твоём распоряжении. — Лифф не вполне уверена, что́ только что было сказано, разве что через сложные небывалые перестановки звуков птицы сообщили ей всё это, ровно как делали и прежде, нашёптывая ей в спящее ухо. Внедряя эти мысли ей в ум.

Она таращится на них снизу вверх.

— Почему я?

— Вот это и есть вопрос, — признаёт Гетли. — Но ты — та, кем это должно быть. Ты занимаешь непропорционально много внимания мира.

— Проще говоря, куда бы мы ни отправились — там ты, — вставляет Готи.

— У тебя же наверняка есть какое-то смутное о том представление?

Лифф неохотно кивает.

— Я помню всякое…

— Кто твой дед? — спрашивает Готи, прямо в лоб.

— Хеорест Холт, Основатель, — отвечает она без промедления.

— Как давно он прибыл на Имир?

— Триста семьдесят восемь лет назад.

— И как, — подначивает Гетли, — это, собственно, увязывается? Чуть больше, чем — сколько там, Готи?

— Трижды двадцать лет и ещё десять.

Лифф глядит на них мятежно.

— Я знаю! — кричит она, слыша, как её голос отдаётся эхом от всех пустых зданий. — Но почему я? — Она делает несколько шагов, толпа призрачно то возникает, то исчезает повсюду вокруг неё.

— Задай мы этот вопрос там, на Рурке, мы бы погибли, — говорит ей Готи. — Мы просто умеем работать с тем, что у нас есть.