Мы (не)возможны

Я решаю не лезть к нему в душу. По Марку и так видно, что он страдает. В Швейцарии он смотрел на Эвелину влюбленными глазами, а сейчас его взгляд потух. Мне хочется как-то приободрить его, сказать какую-нибудь банальность, типа: «Все будет хорошо!». Но я молчу.

Время идет, беременность протекает прекрасно. Мы делаем первый скрининг, на котором говорят, что с малышом все хорошо. Начинается второй триместр, когда живот растет буквально с каждым днем. Я начинаю засматриваться на маленьких детей на улице, проходя мимо магазинов в торговом центре, притормаживаю у тех, что с детскими товарами. Малыш начинает толкаться. На втором скрининге нам сообщают, что у нас будет мальчик. Я плачу. А Герман прижимает меня к себе и шепчет, что любит. Его глаза тоже влажные.

Но однажды наша семейная идиллия нарушается. У меня звонит мобильный телефон. На экране — номер мачехи. Я долго на него смотрю, не поднимая трубку. Звонок обрывается, но через несколько секунд повторяется снова. Я не хочу отвечать. Я оборвала с отцом и его семьей все связи. Я не знаю, известно ли им о нашей с Германом свадьбе и о том, что мы ждем ребенка. Нам про них тоже ничего неизвестно. Мы только знаем, что Лене дали полтора года условного срока за то, что она пыталась опоить Германа. Мы знаем про приговор, потому что Герман в том деле пострадавший. А так больше нам ничего про их семью неизвестно.

Когда мой телефон начинает звонить в четвертый раз, я все же нехотя поднимаю трубку.

— Алло, — говорю строго, давая понять, что не настроена на беседу.

— Ника, — мачеха всхлипывает.

У меня моментально все внутри сжимается. Сердце начинает стучать чаще.

— Что случилось?

— У папы обнаружили онкологию, — плачет. — Четвертая стадия. Прогноз плохой.

Телефон выпадает у меня из рук.

Глава 55. Папа

Я не говорю Герману о папиной болезни и о том, что собираюсь навестить его в больнице. Потому что он или не разрешит мне ехать вообще, или поедет со мной. А я хочу увидеть отца наедине. У меня шестой месяц беременности, жаркий июль в самом разгаре. Я надеваю летнее платье, которое подчеркивает мой живот. Не специально. Просто не вижу смысла его скрывать, а в такую жару и с выпирающем животом носить мне особо нечего. Я не покупала слишком много одежды для беременных.

Отец лежит в государственной онкологической больнице, но в индивидуальной вип-палате. Меня без проблем пропускают к нему. Я нахожу нужный корпус и поднимаюсь на четвертый этаж. По коридору ходят раковые больные, и я не могу смотреть на них без кома в горле.

К моменту, как я нахожу нужную палату, слезы уже вовсю колют глаза. Я стою у двери несколько секунд, стараясь прийти в себя. Я не знаю, о чем буду говорить с папой. На самом деле у меня нет какой-то конкретной темы для разговора. Я просто пришла его навестить, потому что, несмотря ни на что, он мой отец. Хороший или плохой — сейчас неважно. Он был таким отцом, каким умел быть. Любил меня так, как умел любить.

Стукнув пару раз по дверному полотну, опускаю ручку и вхожу. Просторная палата залита светом из окна. Папа лежит на широкой больничной кушетке с капельницей в руке. Его глаза закрыты, но, когда я делаю в палату пару шагов, он их слегка открывает. Смотрит на меня из-под полуопущенных век. Я замираю на полпути, чувствуя, как перехватывает дыхание. Потому что я не могу узнать этого мужчину. Мой папа был с густой седой шевелюрой, красным лицом и лишним весом. А тот мужчина, кого я вижу сейчас, почти без волос на голове, бледный и исхудавший. Но только глаза те же. Голубые, смотрящие прямо в душу и сканирующие собеседника насквозь.

— Привет‚ пап, — мой голос выходит сиплым.

Сглатываю ком и преодолеваю последние шаги до стула у его кушетки. Отец смотрит на мой живот. Его губ касается слабая улыбка. Затем поднимает взгляд на мое лицо.

— Здравствуй, Ника.

Я и голос его узнать не могу. Слабый, севший, почти как шепот. Я борюсь со слезами. Беру несколько секунд, чтобы подавить их.

— Мне позвонила тетя Люда, — говорю. — Рассказала, что ты сильно болеешь. — Делаю паузу, подбирая слова. — Я так поняла, ты тут уже давно?

— Несколько месяцев.

— Рак легких?

— Да.. — ухмыляется. — Представь, они мне курить запретили. А я им говорю: «Так а зачем мне вообще лечиться и жить дальше, если я больше не могу курить?». — Папа обреченно машет свободной от капельницы рукой. — Никакого больше удовольствия от этой жизни.

Мы молчим пару секунд, затем отец снова смотрит на мой живот.

— Мальчик или девочка?

— Мальчик.

— Как назовете?

— Герману нравится имя Александр. Думаю, так и назовем.

Папа довольно улыбается, думая о чем-то своем.

— Александр.. Красивое имя, гордое. Сыну Германа точно подойдет такое имя. Как он, кстати? Я слышал, все хорошо в его новой компании.

— Да, все относительно неплохо. Тяжело, конечно. Но нормально. А что с твоей компанией? — задаю интересующий вопрос.

— Ну‚ я посадил там вместо себя исполняющего обязанности, но все равно приходится контролировать процесс отсюда. — Отец кивает в сторону стола. — Вон у меня компьютер лежит. Включаюсь в процесс, когда есть немного сил.

Я перевожу взгляд на круглый стол и вижу там ноутбук.

— Тебе бы лучше тратить это время на отдых, — замечаю.

— На том свете отдохну.

Качаю головой.

— Ты совсем не бережешь себя, пап.

Мне многое хочется сказать отцу. Например, спросить, зачем было столько курить на протяжении жизни. Чего вот он добился? А еще хочется сказать, как сильно я ненавижу рак. Он забрал у меня маму. А теперь забирает отца. Папа погас на глазах быстрее, чем гасла сигарета в его руке. Я смотрю на него и никак не могу привыкнуть к мысли, что это мой отец. Если бы я встретила его на улице, то, наверное, не узнала бы. В носу начинает першить. Все-таки не удается подавить слезы.

— Ну-ну, не надо, — папа замечает мои влажные глаза. — Я точно не тот отец, который заслуживает, чтобы дочка его оплакивала.

— Ты был не самым плохим отцом.

— Я был самым херовым отцом, какого только можно представить.

— Я не согласна.

— Ты так говоришь, потому что я на смертном одре, — у папы появляется тяжелая одышка, и он делает глубокие вдохи. На лице проступила испарина.

— Позвать врача? — обеспокоенно спрашиваю.

— Не надо. Все нормально. — Слегка кашляет. — Знаешь, я тут думаю много. Времени вагон, так что появилась возможность подумать о жизни. Раньше я мало о ней думал. Все некогда было. А сейчас только и делаю, что целый день лежу, смотрю в потолок и думаю о своей жизни.

Я молчу, не перебиваю папу. Кажется, он хочет сказать что-то важное.

— У меня никогда не было сына, а я всегда его хотел. И, знаешь, Герман стал для меня своего рода сыном. Я правда относился к нему как к сыну. А потом в какой-то момент я заметил, что он начал отдаляться. Как будто готовил свой уход. Это было еще до развода с Леной. Интуиция меня не подвела, Герман действительно собирался уходить из компании. Знаешь, как мне было обидно? Я к нему как к сыну, а он уйти хочет. Но я терпел, он же Лениным мужем был. Все равно как-никак зять. А потом он и с Леной развелся. Просто так без причины.

— Причина была, — перебиваю. — Он разлюбил Лену.

— Но разве это не предательство, Ника? Сама подумай. Да просто представь, что через пару лет он и тебя разлюбит.

— Все возможно, — пожимаю плечами. — Может быть, через пару лет Герман меня разлюбит. А может быть, я разлюблю его. А еще возможен другой вариант — никто никого не разлюбит, и мы проживем вместе всю жизнь. Мы не знаем, что нас ждет дальше.