Мы (не)возможны

Я шумно сглатываю. В горле пересохло, а запах табака только усугубляет мое состояние.

— Значит, ты всегда знал, что я люблю Германа?

Отец брезгливо кривится, как будто я произнесла нечто ужасное.

— Люблю! Какое громкое слово для мужчины, который в любой момент может вставить нож в спину. Почему из всех мужчин ты выбрала именно такого — гнусного предателя? Что с тобой не так, Вероника?

Папа тянется к сигаретам. Я опережаю его, хватаю пачку и отбрасываю в сторону.

— Я сейчас блевану от твоих сигарет, — цежу.

Папе не нравится мой поступок, но он сдерживается. Вот прям усилие над собой делает, я вижу. Окидывает меня холодным взглядом. Его глаза всегда влажные. Хрен его знает, что это означает. Может, болезнь какая-нибудь. Мне кажется, мачеха должна заниматься его здоровьем, раз уж сидит на полном пансионе, но я не уверена, что она это делает.

— Если Герман бросил Лену, — продолжаю, пока папа молчит, — это не делает его предателем. Люди могут разлюбить друг друга, люди могут расстаться. Это жизнь, так бывает. Герман всегда был честен с Леной. Если она продолжает на что-то надеяться, это ее проблема. Герман ничего ей не должен.

— За годы работы в бизнесе у меня выработались собственные критерии честности, порядочности и преданности. Герман больше не соответствует им.

Подаюсь чуть вперед к отцу.

— Я не твой бизнес-проект.

— Вот именно. В бизнесе я еще могу вынести Германа, и то с натяжкой. На самом деле я давно хочу его уволить.

Я саркастично улыбаюсь.

— Герману принадлежит блокирующий пакет акций компании. Ты можешь уволить его с поста вице-президента, но ты ничего не можешь сделать с тем, что Герман владеет четвертью акций компании. Это его бизнес тоже, это его компания тоже.

— Именно поэтому я и считаю Германа предателем. Я отдал ему двадцать пять процентов акций своего бизнеса. Я сделал это, потому что Ленц был частью моей семьи. А он отплатил тем, что одной моей дочке вставил нож в спину, а затем как ни в чем не бывало полез на вторую мою дочку.

Мне до ужаса режет слух слово «дочка» по отношению к Лене.

— У тебя только одна дочь — я. У Лены, между прочим, есть свой живой отец.

Папа все-таки тянется к пачке сигарет через весь стол. В этот раз я не мешаю ему. Достает папиросу, прикуривает ее и тут же заходится громким кашлем. Я аж морщусь.

— Может, тебе провериться на рак легких?

— Не паясничай.

— Я серьезно.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Ника? — игнорирует мою просьбу проверить здоровье. — В том, что ты изначально приняла в штыки мое решение жениться после смерти твоей мамы. Ты поэтому придумала себе любовь с Германом — назло Лене. — Отец выпускает дым и затягивается по новой. — И поэтому ты путаешься с ним сейчас. Это для тебя своего рода сатисфакция. Присвоить себе то, что принадлежит ненавистной Лене. Сделать ей больно, насолить. Откуда в тебе столько злобы и ненависти к людям, которые ничего плохого тебе не сделали? Это бабка тебе внушила?

У нас разговор немого с глухим. А еще у меня ощущение, будто я должна доказывать, что я не верблюд. Какой толк объясняться папе, что я не делаю ничего назло Лене, если он все равно мне не поверит?

Табачный дым создает сизое облако, которое накрывает меня с головой. Затушив в пепельнице сигарету, папа сразу же достает из пачки вторую. У меня начинается головная боль.

— Папа, я устала. Что ты от меня хочешь?

— Чтобы ты перестала путаться с Германом.

— Моя личная жизнь тебя не касается.

— Касается. Я не позволю предателю войти в свою семью. Исключение — если он покается перед Леной и вернется к ней.

— Тогда все просто, — развожу руками. — Я больше не твоя дочь и не твоя семья. Я уволюсь из компании, съеду из этого дома и возьму себе девичью фамилию мамы. Могу вернуть тебе деньги, потраченные на мое обучение. Твоя вторая дочка Леночка, я уверена, принесет тебе стакан воды, когда ты будешь проходить химиотерапию с раком легких.

Папа тушит сигарету.

— После всего, что я сделал для Германа, он оказался неблагодарной свиньей.

Я демонстративно зеваю. У нас совершенно точно разговор немого с глухим.

— Это все? Тогда я пойду, — порываюсь встать.

— Сидеть! — рявкает неожиданно зло и громко, что я непроизвольно плюхаюсь обратно в кресло.

Воздух, пропитанный табачным дымом, сгущается. Плохое предчувствие начинает сосать под ложечкой. Я стойко вынесла весь абсурдный разговор, но именно сейчас меня медленно сковывает страх. Потому что папа резко изменился в лице. Оно стало жестким и бескомпромиссным.

— Герман — предатель. А с предателями у меня короткий разговор.

Папа замолкает, ожидая от меня реакции. Я ничего не говорю, напряженно жду, что последует дальше. Отец подается вперед, но снова упирается животом в край стола.

— Прекрати путаться с ним.

Звучит как угроза. Как настоящая серьезная угроза.

— А если не прекращу, то что?

Я не узнаю собственный голос. Еще пять минут назад я общалась с папой с жирной долей ядовитого сарказма. А сейчас из-за ледяного ужаса, сковавшего горло, говорю сипло. Папа молча выдвигает ящик стола. Достает черную папку и бросает передо мной. Сначала гляжу на папку, затем перевожу вопросительный взгляд на отца, но он не дает пояснений.

С опаской открываю папку. Пока я смотрю в какие-то непонятные документы, отец берет новую сигарету. Он выкуривает полную пачку, пока я со спазмом в горле не дочитываю до конца. Но я в таком ужасе и таком шоке, что даже не замечаю едкий табачный дым, впитавшийся мне под кожу. Это компромат на Германа. Серьезный компромат. Нарушение валютного контроля, налоговые махинации при экспорте товаров и многое другое.

Дочитав до конца, закрываю папку и поднимаю на папу лицо. Он выкурил всю пачку, новой нет, а он хочет еще. Поэтому дышит тяжело, как будто задыхается.

— Герман делал это во благо компании, — говорю, отодвигая от себя компромат, как будто от него исходит смертельно ядовитая радиация.

— Будет объяснять это в суде.

Сердце в пятки проваливается. Я оторопело гляжу на папу. Что? Он же это не серьезно?

— Если ты не прекратишь отношения с Германом, я пущу эту папку в ход, и он сядет в тюрьму. Выбор за тобой, Вероника. Или ты заканчиваешь с ним путаться, или он отправится в места не столь отдаленные вслед за своим дружком Севастьяном.

Глава 38. Нам нужен план

Из папиного кабинета я выхожу, словно кирпичом по голове прибитая. У меня нет ни слез, ни истерики. Только ступор. Полнейший ступор. Я стою в коридоре, привалившись спиной к двери отцовского кабинета. Мысли лихорадочно разбегаются в разные стороны, я не могу ухватиться за какую-то конкретную. По позвоночнику ядовитой змеей ползет абсолютно животный страх. Страх за Германа. Я даже не представляю, что будет, если папа реализует свою угрозу. А я по его глазам видела: он не шутит. Еще сегодня утром я наблюдала разбитую и несчастную Эллу, которая со дня на день ждет судебного приговора для Севастьяна. Меня настигнет такая же участь, как Эллу?

Из кухни доносится звук упавшей посуды.

— Да что ж такое! — ругается мачеха.

Ее голос немного отрезвляет. Я отрываюсь от двери и шагаю по коридору. Обычно я хожу тихо, но сейчас мои шаги в мягких домашних тапочках звучат гулко. Вхожу на кухню и застываю в дверях. Мачеха поднимает с керамогранитного пола осколки тарелки. Замечает меня и выпрямляется во весь рост. Несколько секунд молча меня рассматривает.