Мы (не)возможны

— Ника, я неоднократно говорил Лене, что между нами все кончено. Но я не могу запретить ей надеяться.

— Ты можешь оборвать с ней все контакты. Не поднимать трубку, когда звонит. Не отвечать на сообщения. Не приезжать к нам в дом на обеды и ужины.

— Последний раз я приезжал к вам на ужин, когда твой отец представил мне тебя. Кажется, это был октябрь?

Справедливости ради, Герман действительно больше не заходил в наш дом с того дня, как папа представил ему меня и сказал, что я буду работать в компании. Хотя мачеха раз сто приглашала Германа на различные семейные мероприятия. Он всегда отказывал.

— Я хочу, чтобы ты прекратил любое общение с Леной, — требую.

— Ника, не надо ставить мне условий.

Я осекаюсь. Герман сказал мягко, но со сталью в голосе. Несколько секунд я растерянно молчу, а он продолжает:

— Если я с тобой, то я с тобой. Я могу общаться с разными людьми. Но я всегда отдаю себе отчет в действиях. Я не сплю ни с кем, кроме тебя. Но главное даже не это. Самое главное — я не хочу спать ни с кем, кроме тебя, Ника. Меня не интересуют другие девушки. Никакие. Лена в том числе. Со своей стороны я обещаю тебе еще раз поговорить с ней и донести, что наш брак завершен.

Герман замолкает. Ждёт от меня какой-то реакции на его слова, но я молчу. Опустив взгляд в пол, киваю. Ну а что мне остается? Я не знаю, как правильно себя вести, чтобы ничего не испортить. Я слишком долго мечтала о Германе, даже вообразить не могла, что моя мечта о нем сбудется, и меньше всего мне хочется все испортить и оттолкнуть его от себя ревностью, требованиями или какими-то условиями.

— Пожалуйста, доверяй мне, — просит и берет мое лицо в свои ладони.

Поднимает мою голову. Я нехотя фокусирую свой взгляд на его глазах.

— Ты доверяешь мне, Ника?

— Да, — шепчу.

Герман смотрит пару секунд и притягивает меня к себе для поцелуя. Я отвечаю на ласку его губ, но внутри мне так больно, что зажмуриваю глаза. Герман целует меня медленно и глубоко‚ как будто пытается сказать этим поцелуем: «Мне нужна только ты».

И умом я верю ему, но ничего не могут поделать со своим кровоточащим сердцем. Обняв Германа за шею, сильнее прижимаюсь к нему и целую, как в последний раз. Стоя с чемоданами посреди терминала на пути у толп людей, мы сливаемся в отчаянном страстном поцелуе. Он как из моих подростковых фантазий. Именно так я представляла себе слияние наших губ — что Герман будет целовать меня, словно я единственная женщина на земле. Мои пальцы путаются в его волосах. Его ладони блуждают по моему лицу. Мы пьем друг друга до последней капли, потеряв счет времени. А когда отрываемся на глоток воздуха, чувствуем себя так, будто вынырнули со дна океана. Герман прижимает меня к себе, зарывается лицом в макушку моих волос. В эту секунду мне, как никогда, хочется признаться ему в любви. Но я трусливо молчу.

По дороге домой я более-менее успокаиваюсь. Привалившись к заднему окну такси, смотрю на заснеженную Москву. Чем ближе дом, тем меньше у меня желания переступать его порог. Пожалуй, не следует больше тянуть с поиском квартиры. Завтра же найду риелтора и попрошу подобрать мне стильную двушку поближе к центру. Такси тормозит у папиного дома, когда уже стемнело. Наверное, с минуту я стою на подъездной дорожке перед воротами и смотрю на горящий в доме свет. Электричество включено в коридоре второго этажа. Горит ли свет на первом, не знаю, мешает увидеть высокий забор.

Вздохнув, прохожу несколько метров и открываю калитку во двор. Да, горит свет на первом этаже. В кухне и в гостиной. Как же мне не хочется никого видеть.. Надеюсь, просто забыли выключить. К счастью, в гостиной никого нет. Быстро снимаю с себя сапоги с шубой и хочу незаметно проскользнуть к лестнице на второй этаж, как из коридора, ведущего в кухню, выруливает папа.

— Здравствуй, Ника, — смеряет меня ледяным взглядом. — С возвращением.

В его голосе нет ни капли радости от встречи со мной. За считанные секунды мое сердце разгоняется до лошадиного галопа.

— Привет, пап, — просовываю ноги в свои тапочки. — Как дела? — стараюсь не подать вида, как мне стало страшно.

— Нормально. А твои как? Как отдохнула?

Кровь шумит в ушах, но я изо всех сил изображаю спокойствие.

— Хорошо, спасибо. Завтра с новыми силами на работу.

— Надеюсь, ты привезла нам швейцарского сыра?

Меня парализует от папиного вопроса. Я застываю на месте, судорожно соображая, что ответить. Мое молчание затягивается, и папа ухмыляется.

— Пойдём ко мне в кабинет, Вероника. Нам есть, о чем поговорить.

Глава 37. Предатель

Я сажусь напротив папиного массивного рабочего стола. В кабинете отца, как обычно, накурено. Запах табака, к которому я привыкла с детства, просачивается в ноздри и дерет горло. Я догадываюсь, что предстоит тяжелый разговор. Папа откидывается в широком кожаном кресле. Пристально на меня смотрит, словно пытается подавить взглядом. Я не тушуюсь, хотя в глубине души, чего греха таить, страшновато. Отец достает сигарету из пачки и закуривает.

— Я знаю про тебя и Германа, — выпускает струю дыма. Она доходит до моего лица, и я задерживаю дыхание.

Что ж, может, оно и к лучшему. Сколько еще нам скрываться? Пожимаю плечами.

— И что?

Папа хмыкает.

— То есть, ты считаешь это нормальным?

— Ты позвал меня, чтобы читать нотации о морали? Внушить мне чувство вины перед Леной? Так вот, мне плевать на Лену. Герман развелся с ней, их брак завершен.

Отец глубоко затягивается. Кончик папиросы стремительно превращается в пепел. Папа не успевает стряхнуть его, поэтому пепел осыпается на его живот в серой домашней рубашке.

— Я позвал тебя, чтобы сказать следующее: я не хочу видеть Германа в своей семье. Он больше не входит в круг моего доверия. Герман предатель. Герман ненадежный. На Германа нельзя положиться. В любой момент он может кинуть. Я не желаю видеть в своей семье таких людей. Когда-то я слишком много поставил на Германа, но, как оказалось, сильно в нем ошибся. Я готов принять Германа обратно в семью, только если он покается перед Леной и вернется к ней. Ни при каких других условиях я не желаю видеть Ленца в своем доме.

Мне требуется пара секунд, чтобы осмыслить папины слова.

— Так это все — забота обо мне? Типа Герман ненадежный и все такое, поэтому не достоин меня? Или я что-то не так поняла? — я тихо посмеиваюсь.

Отец тушит в пепельнице бычок и скрещивает руки на животе.

— Ну а ты сама как думаешь? Можно считать надежным мужчину, который сначала женится на женщине, затем без причины бросает ее, а после лезет на ее сестру!?

Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

— Пап, ты слегка опоздал с заботой обо мне. Надо было заботиться, когда мне было двенадцать. А сейчас уже поздно.

— Я и заботился о тебе, когда тебе было двенадцать. Или ты думаешь, я просто так согласился отправить тебя к бабке в Петербург? Думаешь, я не видел, какими глазами ты смотрела на Германа тогда?

Я застываю на месте. Что?

Отец подается вперед, но упирается животом в стол.

— Ты смотрела на него, как собачонки глядят на хозяев. Я отправил тебя к бабке, надеясь, что за годы взросления эта дурь уйдет из твоей башки. Я оплачивал твои поездки за границу, чтобы ты посмотрела мир и других людей. Но ничего не изменилось. Ты по-прежнему смотришь на него, как собака на хозяина. Выкинь это дерьмо из головы, Ника, и посмотри вокруг на других мужчин.