Страница 5 из 56
— А что Ивен?
— он не отступил.
— Я правду говорю. Она полжизни пролежала, а теперь ещё и не помнит ничего. У нас рук не хватает, мам. Кто за неё работать будет? Я смотрела на него и видела: он не злой.
Он усталый. У него тени под глазами не от недосыпа — от работы. Пальцы в ссадинах, рубаха на плечах протёрта до дыр. Ему семнадцать, а он уже отвечает за хозяйство, потому что отец без ног, мать на грани сил, а младшие ещё слишком малы.
— Ивен прав, — сказала я. Все замолчали и уставились на меня.
— Я обуза. Я понимаю. Дайте мне пару дней оклематься — и я буду работать. Как все. Ивен прищурился.
Кажется, он не ожидал такого ответа.
— Работать?
— переспросил он.
— А что ты умеешь? Я открыла рот и тут же закрыла. Я умела многое. Но ничего из того, что я умела — селекция, анализ почвы, генетические карты, — здесь не пригодилось бы.
— Я научусь, — сказала я.
— Если покажете. Ивен хмыкнул, но промолчал. С улицы донёсся стук — ритмичный, сухой. Тук-тук-тук. Как дятел по дереву.
Мора встрепенулась, вытерла руки о подол и вышла, бросив на ходу: «Отец. Пойду скажу, что ты очнулась». Я осталась лежать, прислушиваясь к своему телу. Молодое — я это чувствовала каждой клеткой. Сердце билось ровно и сильно, дыхание было глубоким, без хрипов.
Но слабость стояла страшная — такая, что даже удерживать голову на весу было трудно. Мышцы как будто забыли, что значит работать. Я провела ладонью по одеялу. Грубая шерсть царапала кожу, и я вдруг отчётливо вспомнила свой старый флисовый плед — мягкий, невесомый, пахнущий кондиционером для белья. Захотелось плакать.
Не от страха, не от боли — от резкого, щемящего чувства потери. Мой дом, мой муж, моя дочь, мои колосья на поле номер четыре — всё это осталось там, за какой-то невидимой, но непреодолимой чертой. Я зажмурилась и глубоко вдохнула. Запах дыма и трав щекотал ноздри. «Не расклеиваться, — приказала я себе.
— Ты агроном. Ты умеешь выживать в любых условиях». Через минуту вернулась Мора, а с ней — отец. Он передвигался на низкой тележке с деревянными колёсами, которые постукивали по утрамбованному земляному полу. Торс мощный, плечи — как у молотобойца.
Руки в венах, с загрубевшими ладонями, с тёмными полосками въевшейся древесной пыли под ногтями. Ниже пояса — пустые штанины, подоткнутые под ремень. Он подкатился к топчану, и тележка издала тонкий скрип — такой, какой издаёт старая рассохшаяся мебель. От него пахло деревом — свежей стружкой, смолой, чем-то тёплым и живым. Он протянул руку и коснулся моего лба.
Пальцы были сухие и горячие, с твёрдыми подушечками.
— Жара нет, — сказал он глухо.
— Это хорошо. Мора говорит, не помнишь ничего.
— Не помню, — подтвердила я.
— Прости. Отец убрал руку. Я заметила, как на его лице дрогнула мышца — быстро, почти незаметно. Но голос остался спокойным: — Может, оно и к лучшему. Что старое помнить?
Главное — живая.
— Я поправлюсь, — сказала я.
— И буду помогать. Он кивнул, и на секунду мне показалось, что в его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.
— Ну, раз живая, значит, повоюем ещё. Я невольно улыбнулась. Повоюем. Хорошее слово. Мать принесла мне ещё отвара.
Я пила медленно, чувствуя, как тепло растекается по телу, как начинает гудеть в кончиках пальцев — признак возвращающейся жизни. Веки тяжелели. Слабость накатывала волнами, и бороться с ней не было сил.
— Отдыхай, — сказала Мора, поправляя одеяло. Её шершавые пальцы на секунду задержались на моей щеке, и я ощутила их тепло даже сквозь усталость. Я закрыла глаза. Мысли крутились в голове, но постепенно замедлялись, путались, увязали в густеющей темноте. Я уже проваливалась в сон, когда услышала шорох.
Тихий, едва уловимый. Как будто кто-то очень лёгкий переступил с лапки на лапку в углу, за грудой хвороста. Шорох повторился — ближе. Потом ещё раз. Что-то прошелестело по соломе.
Я приоткрыла глаза. В комнате было темно, только угли в очаге тлели алыми точками. Тим спал на лавке, свернувшись клубком. Ивен сидел у двери, привалившись спиной к косяку, и дыхание его было ровным. Никто не двигался.
Шорох стих. Я затаила дыхание и ждала. Сердце колотилось где-то у горла. Но звук больше не возвращался. Только тишина.
Только треск остывающих углей. Показалось, сказала я себе. Слабость. И уснула.