Страница 37 из 56
Платили кто медяками, кто яйцами, кто мукой. Так мы наторговали на целую серебрушку ещё до ярмарки. Но главная ярмарка ждала нас в Белом Броде. Последняя перед зимой, самая большая. Мы готовились к ней неделю: Ивен коптил рыбу — щук, лещей, плотвичек, — и мы укладывали её в короба, переложенные крапивой.
Я собирала травяные сборы, перебирала сушёные яблоки и груши, раскладывала по горшочкам апельсины, бананы и киви — то, что осталось после деревенской продажи. Отец резал ложки и миски с узорами, Тим нанизывал сушёные грибы на нитки. Телегу грузили втроём. Она была полна до краёв, и когда мы выехали на тракт, я оглянулась на неё и подумала: ещё год назад мы везли на ярмарку жалкие остатки того, что смогли наскрести. А теперь — целое богатство.
В Белом Броде мы встали на своём обычном месте, под дубом у колодца. Я разложила фрукты на виду, и вокруг нашей телеги сразу собралась толпа. Такого ажиотажа я ещё не видела.
— Что это?
— спросил дородный купец в меховой безрукавке, показывая пальцем на киви.
— Южный фрукт, — сказала я.
— Называется киви. Хотите попробовать?
— Оно мохнатое, — заметил купец с сомнением.
— Как крыса. Его едят или им пугают?
— Едят, — я разрезала плод и протянула ему дольку.Он попробовал — и замер с открытым ртом. Потом полез в кошель. Цены я назначила высокие, потому что товар был единственным на всю ярмарку. За киви — три медяка. За банан — два.
За апельсин — серебрушка. Люди ахали, отходили, качали головами, возвращались. Пробовали бесплатные кусочки, облизывались, вздыхали и наконец начинали покупать. По одному плоду, по два — осторожно, словно боялись, что я сейчас передумаю.
— А если не понравится?
— спросила молодая женщина, разглядывая банан.
— Тогда вернёте, — сказала я.
— Но вы попробуйте сначала. Она попробовала — и банан был немедленно куплен. К полудню по ярмарке разнёсся слух, что у друидки из Ольховки есть фрукты, которых не найти больше нигде. Народ повалил валом. Богатые купцы брали сразу по несколько штук — для дома, для перепродажи, для подарков.
Один ювелир купил апельсин за две серебрушки и сказал, что оправит его в серебро и подарит жене. Крестьяне попроще брали киви — на пробу, на угощение детям. Копчёную рыбу смели за час — тот самый купец, что купил первый апельсин, попробовал леща и тут же заказал всю корзину. К вечеру телега опустела. Я сидела на мешках, пересчитывала деньги, и руки у меня дрожали.
Двадцать серебрушек и горсть медяков. Никогда в жизни наша семья не держала таких денег.
— Это всё?
— спросил Тим, заглядывая в плошку.
— Мы богатые?
— Мы заработали, — сказала я.
— А теперь будем тратить. Первым делом — одежда. На зиму. Море я выбрала шубу из овчины, длинную, до пят, с капюшоном на меху, — она сразу зарылась в неё лицом и долго стояла так, вдыхая запах новой кожи. Отцу — тулуп на волчьем меху, крытый серым сукном: он провёл ладонью по воротнику и молча кивнул, но я видела, как дрогнул его подбородок.
Ивену и себе — по тёплой куртке с овчинной подкладкой. Тиму, Руте и Лиске — полушубки, крытые синим сукном, и сапоги из дублёной кожи на меху. Вся семья оделась так, как не одевалась никогда. Потом — корова. Я мечтала о ней давно.
Мы выбрали молодую, рыжую, с белой звездой на лбу и спокойными, влажными глазами. Она пахла молоком и сеном, и когда я положила ладонь ей на бок, то почувствовала ровное, сильное тепло — как от печи. Три серебрушки — и она наша. Мора, увидев её, заплакала, гладила ей морду и шептала: «Кормилица наша». Остаток денег потратили на припасы: соль, муку, мёд, гвозди, нитки, тёплые одеяла, новый чугунок, запасные лемеха для мотыги.
А к зиме нам поставили сарай. Олдвин, который помнил, как я вылечила ему грудь и спасла общинное поле, прислал своих сыновей и ещё троих мужиков. Они работали четыре дня — рубили, пилили, ставили сруб, крыли крышу тёсом. Отец руководил, сидя на своей тележке, и его голос звучал по-командирски, как в молодости. К концу четвёртого дня сарай стоял — просторный, с двумя стойлами, с сеновалом и крепкой дверью.Сено мы накосили заранее — Ивен и я ездили на дальний луг с новой косой, и на нашем сеновале теперь лежали душистые, ещё пахнущие летом валки.
Корова зашла в стойло, осмотрелась, понюхала стену и одобрительно замычала. Коза, которую мы тоже переселили в сарай, отнеслась к соседке с подозрением, но быстро привыкла. А потом пришла зима. Настоящая — с высокими сугробами, с морозным солнцем и скрипом снега под сапогами. Дом наш теперь был тёплым: мы забили щели мхом, повесили новые одеяла на двери, топили печь каждый день.
В сарае мычала корова и блеяла коза, на насесте сидели куры, петух орал уже не в шесть, а в семь — милостиво, по-зимнему. В доме пахло печным дымом, сушёными травами и яблоками. Долгими вечерами мы сидели у огня: Мора пряла, отец резал ложки, Ивен чинил сеть, Тим с Рутой учили буквы. А я смотрела на спящие горшки с семенами сахарной свёклы и думала о том, что весной мы посадим их. И всё начнётся заново.