Страница 36 из 56
Глава 16
Осенью наш двор стал местом, куда вся Ольховка ходила как на праздник. У южной стены дома, там, где солнце припекало с утра до вечера и куда не доставал холодный ветер с леса, выросли три диковины. Я пересадила их из горшков ещё в начале лета, когда корни оплели земляной ком и стало ясно: им тесно на подоконнике, им нужна настоящая почва, простор и небо. Каждое утро я выходила к ним босиком, становилась на тёплую землю и клала ладони на листья. Дар тёк из меня, как вода из родника, — спокойно, ровно, без усилий.
Усиление роста, защита от болезней, тепло, которое я собирала в груди и отдавала корням. Растения отвечали благодарностью — я чувствовала её как тихое гудение, как ответное тепло, которое поднималось из земли и грело ступни. Первой поднялась пальма с бананами. Её огромные листья, глянцевые и прохладные на ощупь, развернулись веером — каждый лист был длиной с меня, а когда ветер шевелил их, они шуршали, как шёлк. Из сердцевины вылез цветок — толстый, фиолетовый, кожистый, похожий на диковинного зверя, который решил поселиться у нас во дворе.
Мора, увидев его впервые, выронила корзину с бельём и перекрестилась.
— Верба, ты уверена, что это не ядовито?
— спросила она шёпотом, не сводя глаз с цветка.— Уверена, — ответила я, хотя сама смотрела на него с замиранием сердца.
— А если оно ночью в дом заползёт?
— Оно не ползает, Мора. Оно растёт.
— Ну да, — она покачала головой и подобрала корзину.
— Растёт оно. Как всё у тебя — растёт. Через несколько дней цветок начал раскрываться: его чешуи отгибались одна за другой, и под каждой обнаруживались крошечные зелёные пальчики — будущие бананы. Они росли гроздью, тяжелели, наливались, желтели. Я каждый день подходила к пальме, клала руки на ствол и просила землю отдать им всё, что у неё есть.
И земля отдавала. Когда первый банан созрел и я сняла его с грозди, вся семья собралась вокруг. Плод был ярко-жёлтый, с коричневыми крапинками, и пах чем-то нездешним — сладким, тёплым, как летний вечер в далёких южных краях. Я надрезала кожуру ножом, она отошла легко, и бледно-жёлтая мякоть блеснула на солнце.
— Оно жёлтое внутри, — выдохнул Тим.
— Как масло.
— Как крем, — поправила Рута и потянулась пальцем. Я дала ей откусить первой. Она пожевала, замерла, потом открыла глаза — и они были круглыми, как плошки.
— Ну?
— не выдержал Тим.
— Что? Вкусно?
— Как крем, — повторила Рута шёпотом.
— Только фрукт. Это самый вкусный фрукт в мире.
— Ты кроме яблок ничего не ела, — заметил Ивен.
— И всё равно самый вкусный. С тех пор бананы у нас называли «крем-фрукт». Тим, распробовав, потребовал, чтобы я выдавала ему по одному в день, и страшно возмущался, когда я отказывала.Рядом с пальмой плелась лиана киви. Я сделала для неё решётку из ивовых прутьев, и она оплела её так густо, что получилась живая стена — мохнатая, тёмно-зелёная, с коричневыми пушистыми плодами, которые свисали гроздьями. На ощупь они были мягкими, как котята, и Тим, который первым рискнул попробовать, долго вертел киви в руках, не решаясь укусить.
— Оно мохнатое, — сказал он с сомнением.
— Как гусеница.
— Ты гусениц ел?
— удивился Ивен.
— Нет, но если бы ел, они были бы такие. Верба, а внутрь точно можно? Я разрезала плод пополам. Изумрудная мякоть с чёрными точками семян блеснула на солнце, и Тим замер с открытым ртом.
— Оно зелёное!
— заорал он.
— Разве такое бывает? Фрукт не может быть зелёным!
— Может, — сказала я и сунула ему в рот кусочек. Он зажмурился, замер, а потом выдохнул так, будто пробовал запретное лакомство: — Сладкое... Как мёд, только трава. И кисленькое чуть-чуть. Оно щиплется!
— Не щиплется, а кислит, — поправила я.
— Пусть щиплится, — решил Тим.
— Мне нравится. Дай ещё! Апельсиновое деревце росло в кадке у крыльца. Я заносила его в дом на ночь — боялась, что заморозки ударят раньше срока, — а днём выставляла на солнце. Оно зацвело белыми цветами, маленькими, но такими пахучими, что запах чувствовался за несколько домов.
Соседи специально приходили постоять рядом и вдохнуть этот сладкий, одуряющий аромат. Берта говорила, что от него голова кружится, как от молодого вина. Старый Гарм, который вообще-то цветами не интересовался, явился однажды с кружкой и попросил «понюхать для здоровья». Потом завязались плоды — три оранжевых шара, которые медленно, упрямо наливались соком. Когда первый апельсин созрел, я сняла его с ветки, и он был тёплым от солнца, гладким, блестящим, как лакированный.
Я разрезала его на шесть долек — по числу тех, кто стоял вокруг, затаив дыхание. Мора взяла свою дольку, положила в рот и зажмурилась. По щеке у неё потекла слеза.— Мора?
— испугалась Рута.
— Ты чего?
— Это вкус солнца, — сказала она тихо.
— Я никогда не думала, что солнце можно есть. Отец держал дольку во рту долго, не жуя, а потом кивнул: — Теперь я знаю, ради чего стоит жить. Ивен только хмыкнул, но я заметила, что он потом целый день ходил вокруг апельсинового деревца и разглядывал оставшиеся два плода так, будто они были золотыми. Четвёртое растение — то самое, неведомое, с серебристыми листьями и запахом лимона с мятой — я пересадила в отдельный горшок. Оно не дало плодов, но листья его оказались удивительными в отваре.
Мы назвали его «лимонная мята», и Мора добавляла её в чай, который теперь пили каждый вечер. Старые яблони и груши, которые я вылечила, дали такой урожай, какого не видели, наверное, никогда. Ветки гнулись под тяжестью плодов — яблоки краснобокие, наливные, с прозрачной кожицей, сквозь которую просвечивала мякоть. Груши медовые, истекающие соком, — их ели прямо у дерева, наклонившись, чтобы сок капал на траву, а не на рубаху. Мы собирали их корзинами, сушили на зиму, мочили в кадках, давили сок.
Огород тоже не подвёл. Помидоры, огурцы, капуста, репа, лук, горох — всего набралось столько, что мы едва успевали собирать. Телега, которую мы грузили для соседей, ломилась от овощей, и я, глядя на неё, думала: вот он, достаток. Настоящий, трудовой, честный. Соседи начали приходить на следующий день после того, как Тим растрезвонил по всей деревне про «крем-фрукт» и «мохнатый мёд».
Первой явилась Берта — она топталась у калитки, мяла край передника и делала вид, что просто мимо проходила.
— Верба, — сказала она наконец, — а это... ну, то, зелёное... можно попробовать? Хоть кусочек? Я заплачу.
— Заплатишь, когда попробуешь, — сказала я и разрезала для неё киви. Берта жевала, зажмурившись, а потом вдруг рассмеялась.
— Это ж надо!
— сказала она.
— В Ольховке — и такое. Дай одно, я мужу покажу. Он скажет, что я пьяная, а я ему — нет, гляди, вот оно, мохнатое! За киви она отдала медяк и ушла, прижимая плод к груди, как сокровище.Следом пришёл старый Гарм. Он долго ходил вокруг пальмы, разглядывал бананы, нюхал апельсиновые цветы, качал головой.
— Я думал, меня уже ничем не удивить, — сказал он наконец.
— Войну прошёл, двух жён пережил. А тут — банан. Дай попробовать. Я дала ему кусочек. Он пожевал, задумался и сказал: — Вкусно.
Но странно. Как будто ешь облако.
— Облако не едят, — заметил Тим.
— Значит, теперь едят, — отрезал Гарм и купил банан. К концу недели вся деревня знала: у друидки из Ольховки есть фрукты, которых никто никогда не видел. Приходили пробовать, покупать, просто поглазеть. Я ставила корзину с киви и бананами у калитки, и к вечеру она пустела. Овощи тоже брали охотно — наши помидоры и огурцы были крупнее и слаще, чем у других, и соседи уже знали, что это не просто удача, а дар.