Страница 7 из 18
Тогда Вэл достал из кармана маленькую стальную иглу. Длинную, тонкую - хирургическую, для подкожных инъекций. Дезинфицированную кипячением. В стерильном холщовом мешочке. Он взял левую руку Сшитого - ровно, без усилия. Поднял указательный палец. Поднёс иглу к ногтю. Надавил. Проколол ноготь - игла вошла под пластину, в ногтевое ложе, на три миллиметра. Это болевой раздражитель, который в норме вызывает у любого человека мгновенное отдёргивание и крик. Кричат все. Дети, взрослые, воины, женщины. Все.
Сшитый не дёрнулся. Палец остался неподвижен. Лицо не изменилось. Плечо не напряглось. Голова не повернулась. Но - Вэл считал - пульс подскочил. Со ста тридцати восьми - до ста пятидесяти шести. На восемнадцать ударов. За полторы секунды. Это реакция. Не мышечная. Не кожная. Вегетативная. Сердце отозвалось. Где-то что-то почувствовало. Вэл записал: Игла под ноготь - нет мышечной реакции. Вегетативная реакция - учащение пульса на 18 ударов. Гипотеза: спиноталамический путь пересечён на уровне спинного мозга. Осознанной моторной реакции на боль нет. Но симпатическая цепь - цела. Болевой сигнал проходит через симпатические ганглии. К сердцу. К надпочечникам. Подтверждение: пульс +18. Необходимо повторить.
Вэл повторил. На правой руке. На среднем пальце. Та же игла. Тот же прокол. Тот же результат. Никакой мышечной реакции. Пульс подскочил снова - со ста пятидесяти шести до ста семидесяти четырёх. Снова на восемнадцать. Вэл записал: Повторное раздражение - правая рука. Реакция идентична. Пульс +18. Линейная зависимость. Симпатический ответ - стереотипен. Субъект не способен к привыканию. Каждый болевой стимул - полный отклик.
Вэл улыбнулся снова. Та же детская, странная улыбка. Он вытащил иглу. Капля крови - тёмная, густая - выступила под ногтем. Вэл промокнул её белой тряпицей. Сложил тряпицу вчетверо. Убрал в левый карман. Он всегда убирал в левый карман. Это было ритуал. Не ОКР-ритуал, не компульсия. Просто порядок. В правом кармане - чистые тряпицы. В левом - грязные. Левый пустой, когда он приходит. Левый полный, когда уходит. Так - видно, сколько работы сделано.
Он стоял. Записывал. И вдруг Сшитый повернул голову к нему. Полностью. Не плавно - рывком. Голова дёрнулась на шее. Пустые веки смотрели - туда. На Вэла. Рот открылся. И из этого рта вырвался звук.
- Больно, - сказал Сшитый.
Тихо. Хрипло. Почти шёпотом. Но - слово. Первое слово. За семьдесят три дня. За все дни - Вэл знал из протоколов - Сшитые не говорили. Ни одного слова. Ни звука, кроме стонов и хрипов. И вот - слово. И слово - про боль.
Вэл замер. Блокнот в его левой руке дрогнул. Один раз. Потом замер. Он стоял неподвижно. Сердце - он бы поспорил - забилось чаще. Но он не чувствовал этого. Он не мог чувствовать. Но где-то - что-то - в его голове, что не было ни сердцем, ни кожей, ни мышцей - отозвалось. Слово больно висело в воздухе. Как камертон, который ударили. Который звенит. И звенит. И звенит.
- Больно, - повторил Сшитый. Тише. Глуше.
Вэл медленно наклонился. Близко. К самому лицу. Запах слюны, меди, опиума. Запах тела, которое умирало уже семьдесят три дня.
- Ты чувствуешь боль? - спросил Вэл. Голос ровный. Спокойный. Академический. Как на лекции. Он не умел иначе.
- Больно, - сказал Сшитый в третий раз.
И умер.
Это было - мгновенно. Без агонии. Без предсмертного хрипа. Просто - сердце остановилось. Сто пятьдесят шесть ударов в минуту - и ноль. Как будто выключили. Вэл приложил стетоскоп к груди. Тишина. Абсолютная. Он посмотрел на часы. 14:32. Записал: 14:32. Остановка сердца. Внезапная. Без предшествующей аритмии (по аускультации). Гипотеза: острый инфаркт миокарда. Прорывной болевой шок. Сердце - изношено 73 днями постоянной тахикардии 120-140. Симпатическая перегрузка. Когда что-то в болевом канале прорвалось - сердце не выдержало. Подтвердить при вскрытии.
Потом - ещё одна запись. Медленнее, чем обычно. С длинной паузой между строками:
Последнее слово субъекта - „больно". Первое слово за 73 дня. И - про боль.
Гипотеза: спиноталамический путь пересечён. Осознанной реакции нет. Но болевой сигнал проходит. Через симпатическую сеть. Через что-то ещё - что я не понимаю. Субъект чувствовал боль. Молчал 73 дня. Заговорил - только чтобы сказать, что ему больно. И умер.
Это первая вербализация боли от Сшитого в протоколах инквизиции. Это важно. Это очень важно.
Необходимо повторить. С другим субъектом. Необходимо - услышать ещё раз.
Вэл закрыл блокнот. Снял перчатки. Надел новые. Аккуратно, по традиции, убрал грязные в мешочек. Потом выпрямился. Посмотрел на мёртвого Сшитого. На каплю крови под ногтем, уже запёкшуюся. На пустые, зашитые веки, которые медленно меркли. На медную скобу под кожей шеи - её было видно, потому что кожа над ней истончилась от постоянного отторжения. Скоба была на шейном симпатическом узле. Не на вагусе. Это Вэл теперь знал точно. Это было важно. Это меняло всё.
Он не чувствовал ничего. Но где-то - что-то - он не мог подобрать слово - отозвалось. Не жалость. Не ужас. Не отвращение. Что-то другое. Скорее - голод. Тот голод, какой бывает у исследователя, когда он находит что-то, чего не должно быть. Чего-то, что противоречит всему, что он знал. Боль там, где боли не должно быть. Голос там, где голоса не должно быть. Слово больно там, где не должно быть слов вообще.
Вэл поднялся по лестнице. Тридцать две ступени. Снова считал. На двенадцатой - встретил брата-командора Мэллуса. Тот ждал. Сложив руки перед собой. С той же тёплой, едва заметной полуулыбкой.
- Ну как, брат Гаудер?
- Субъект умер. В 14:32. Остановка сердца. Вскрытие завтра, я заполню протокол. Перед смертью - вербализация. Одно слово.
Мэллус не изменился в лице. Только полуулыбка стала чуть глубже. Чуть теплее. Как будто он слышал радостную новость. Не страшную.
- Какое слово, брат?
- Больно.
Мэллус помолчал. Потом медленно кивнул.
- Они мученики. Они несут боль, чтобы мы не несли. Они умирают, чтобы мы жили. Это любовь, Гаудер. Вы, наверное, не понимаете. Но это любовь.
- Я не понимаю. Я хочу понять. Мне нужен новый субъект. Сегодня. Сейчас. Я хочу повторить. Я хочу услышать ещё раз.
Мэллус посмотрел на него долго. Потом снова кивнул.
- У нас есть один. Свежий. Двенадцать дней после процедуры. Я вам его покажу. Но бережно, брат Гаудер. Бережно. Они не ваши. Они Господа.
- Я понимаю. Я бережно. Я всегда бережно. Я заполню протокол.
Он достал блокнот. Открыл новую страницу. Записал дату, время, имя субъекта - Субъект № 4. Срок - 73 дня. Время смерти - 14:32. Последнее слово - „больно". Потом, ниже: Субъект № 11. Срок - 12 дней. Назначен к осмотру. Он аккуратно закрыл блокнот. Убрал ручку в карман. Снял перчатки. Надел новые. И пошёл за Мэллусом - вниз. Снова тридцать две ступени. Снова белый камень. Снова озон, карболка, медь. Снова кресла, ремни, дрожащие тела, зашитые веки, медный цвет кожи, рельеф скоб под шеями.
Где-то наверху, в соборе, пели хорал. Без слов. Без эмоций. Ровно. Как метроном. Вэл считал - ступени, удары пульса, секунды до нового субъекта. Это была его работа. Эта работа была единственной, что у него было.