Семеро Ждут

- Карренхолла нет, - сказал он.

- Разумеется. Его нет уже двадцать лет. Но тропа ещё есть. И подземелья ещё есть. И мы должны туда дойти.

- Зачем?

- Это, - сказал Бенедикт с тонкой улыбочкой, - вас не касается. Вас касается только то, что вам заплатят двадцать золотых талеров. И что архиепископ лично просит. И что если вы откажетесь...

- Что?

-...что если вы откажетесь, - продолжил Бенедикт тем же ровным голосом, - то архиепископ сочтёт это весьма прискорбным. И сообщит о вашем местонахождении людям, которые давно вас ищут. Не только церкви.

Кэл молчал. Он слышал, как бьётся сердце у него в горле. Гнедая ткнулась в ладонь, и он машинально погладил её. Двадцать лет. Двадцать лет он прятался вот тут, в горах, и думал, что все забыли, что списки потеряли, что свидетели перемерли, что козья жизнь в хижине - это достаточно, чтобы искупить, и, может быть, даже было бы достаточно, если бы искупление работало как монета, которую кладёшь на стол и получаешь за неё покой, но покой не работает как монета, и Кэл это знал, и всё равно двадцать лет делал вид, что не знает, и вот теперь - кто-то вспомнил.

- Кто ищет? - спросил он.

- Многие. Семьи тех, кто умер в Карренхолле. Хотя... - Бенедикт позволил себе улыбнуться чуть шире, -...семьи - это мягко сказано. Там ведь не только еретики были, Морвен. Там были дети. Маленькие дети. Их матери до сих пор живы, кое-кто. И у них длинная память.

Кэл знал. Он всё знал. Он и сам был из тех, у кого длинная память, и его память была такой длинной, что иногда он думал, не лучше ли её укоротить, ножом, например, или верёвкой, но каждый раз, когда он доходил до этой мысли, что-то в нём - то ли трусость, то ли упрямство, то ли просто привычка - не давало ей дойти до конца, и он просыпался утром, и варил кашу, и чесал козу за ухом, и жил дальше, как будто ничего, как будто можно.

- Я не виноват в Карренхолле, - сказал он. И тут же, раньше, чем договорил, понял, как это звучит. Глупо. Трусливо. По-собачьи. И, что хуже всего, неоригинально, потому что это, кажется, говорили все, кто когда-либо делал то, что делал он, и говорили одинаково, и ни один не верил в то, что говорит, и Кэл не верил тоже.

- Разумеется, нет, - сказал Бенедикт. - Никто из нас ни в чём не виноват. Мы все только выполняли приказы. - Он помолчал. - Но детей резали не приказы, Морвен. Детей резали руки. И одна из этих рук, если мне не изменяет память, была ваша.

Кэл не ответил. Что тут ответишь. Он и сам иногда так себе говорил, ночами, когда протез ныл, а печка остывала, и ветер шумел в трубе, как голоса всех, кто должен был бы ещё жить, а не шуметь. Что это приказы. Что командир велел. Что иначе бы насрали трибунал. Что Палаточный полк не оставляет свидетелей. Что такова война. А потом вспоминал лицо девочки лет шести - она выбежала из горящего дома и бежала к нему, и он не помнил, ударил ли её мечом или просто толкнул, но она упала и не встала, и в тот момент он подумал: Хоть бы не помнила меня, - и понял, что если бы она выжила, то помнила бы, конечно помнила бы, и потом, двадцать лет, он иногда думал, что лучше бы она выжила и помнила, потому что тогда был бы кто-то, кто помнит, и кому можно было бы заплатить, или от кого можно было бы получить удар, или хотя бы просто сказать да, это был я, а так не было никого, только он и его голова, и его коза, и его каша.

- Архиепископ, - сказал он наконец. - Эльдред. Это который?

- Вы его знали. Молодой каноник, был при полку. В тот год, когда...

- Помню, - оборвал Кэл.

Он помнил. Молодой каноник с тонким лицом и постоянной полуулыбкой. Стоял в стороне, когда вырезали деревню. Молился. Или делал вид, что молился. Кэл не помнил, чтобы каноник хоть раз поднял оружие. Но помнил, как тот подошёл к нему потом, ночью, у костра, и сказал тихо: Вы хорошо послужили Господу сегодня, брат Морвен, - и Кэл тогда впервые за долгое время заплакал, не от стыда, и не от горя, а от этого голоса, потому что голос был тёплый, как помазание елеем по свежей ране, и от тёплого голоса хотелось выть, и Кэл выл, и каноник стоял рядом, и кивал, и улыбался, и ничего не делал, и в этом ничего не делал было, должно быть, самое страшное, что Кэл видел в тот день, а он видел в тот день многое.

Каноник тогда ещё что-то записывал в маленькую книжку. Кэл помнил это совершенно точно. Сидел у костра, скрестив ноги, и записывал. Не проповедь. Не молитвы. Что-то другое. Страницы были тонкие, желтоватые, и перо скрипело по ним с таким сосредоточенным вниманием, будто он не свидетелей уничтожения описывал, а анатомию чего-то пересчитывал - где что лежит, что к чему крепится, что из чего выходит. Тогда Кэл не знал этого слова - анатомия. Он просто подумал: странно. Но странного в тот день было так много, что один странный каноник с книжкой просто затерялся, как одна песчинка в куче песка, и Кэл не думал о нём двадцать лет, и вот теперь, видимо, пришло время подумать.

- Он что, сам архиепископ теперь? - спросил Кэл.

- Уже пятнадцать лет. Удивлены?

- Ничему не удивляюсь. - Кэл сплюнул. - Ладно. Допустим, я подумаю. Что вам надо в Карренхолле? Реликвии? Тела? Сокровища?

- Вас это не касается.

- Это меня касается. Я туда не поведу никого, пока не узнаю, зачем. Я не сдохну за вашу тайну.

Бенедикт помолчал. Солдат со шрамом переступил с ноги на ногу. Кэл видел, что капеллан считает про себя, просчитывает, сколько можно рассказать, и как расставить слова, чтобы сказать как можно меньше, и чтобы это как можно меньше при этом прозвучало как можно больше, и Кэл подумал, что церковь, видимо, за эти годы научилась многому, и в первую очередь - искусству недоговаривать с таким видом, будто договариваешь.

- Ересь, - сказал Бенедикт наконец. - Мы ищем доказательства ереси. Под Карренхоллом, по нашим сведениям, есть старое подземелье. Там, возможно, скрываются Семеро.

- Семеро, - повторил Кэл.

Он слышал это слово. Кто не слышал. В тавернах шептали, в храмах кричали, на площадях жгли. Ересь Семерых, демоны под Грандмарком, чёрные ритуалы, тайные знаки. Кэл в это не верил. Демонов не бывает. Бывают только люди с ножами и без совести, и этого, в сущности, вполне достаточно, чтобы объяснить всё, что происходит в мире, и всё, что произошло, и всё, что произойдёт, и Кэл не видел смысла искать сверхъестественное там, где обычного зверства хватает с избытком.

- Хорошо, - сказал он. - Допустим, я поведу. Что потом?

- Потом вы возвращаетесь сюда. С деньгами. И с благодарностью архиепископа. И мы забываем про Карренхолл. Все. Окончательно.

- Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

- Это потому, что вы давно не имели дела с церковью, Морвен. Мы научились быть щедрыми. Когда хотим.

Кэл посмотрел на Гнедую. Коза смотрела на него. Жёлтые глаза. Спокойные. Без осуждения. Животные, в сущности, единственные, кто никогда не осуждают, потому что не умеют, или потому что им всё равно, и, может быть, одно и то же.

- Сколько дней пути? - спросил он.

- До Карренхолла - неделя. Назад - неделя. Плюс работа на месте. Дней десять.

- А зимой?

- Мы должны вернуться до снегов. Архиепископ торопится. - Бенедикт чуть наклонил голову. - У него... причины торопиться.

Кэл кивнул. Он понял. Он не понял, что именно, но понял, что дело нечисто, и что церковь не гоняет людей через горы в октябре ради нескольких старых рукописей, и что тут что-то другое, но - не его дело. Его дело - дойти и вернуться. Его дело - выжить ещё раз. Может быть, в последний, и это было бы, в каком-то смысле, удачей, потому что последний раз - это всё-таки конец списка, а конца списка у него не было двадцать лет, и получить конец списка, может быть, лучше, чем ещё двадцать лет варить кашу и чесать козу, и ждать, что кто-то вспомнит.