Страница 65 из 66
Открыв дверь своим ключом, Галия удивилась, когда Валентина Никаноровна с несколько обескураженным видом тут же направилась к ней. «Случилось что ли, что?» — успела подумать она, прежде чем та ей сказала:
— Галия, представляешь, помощник министра иностранных дел Андрея Андреевича Громыко полчаса назад звонил. Я ему дала твой городской телефон. Сказала ему, что Павла Ивлева сейчас нет в Москве. И твой городской телефон дала, чтобы он мог тебя набрать и подробности у тебя узнать. Сама не стала говорить, что он в Италии. Вы же мне говорили, чтобы я эту тему ни с кем не поднимала в разговорах…
— Да, все верно, Валентина Никаноровна, — сказала Галия. — Но мы же не предполагали, что аж такой человек позвонит. Ему, конечно, можно было сказать. А на работу он, видимо, мне уже позвонил, когда я оттуда уехала.
— Ничего страшного, я телефон его тоже записала. Он сказал, что вечерами он надолго на работе задерживается. Так что ты можешь прямо сейчас ему перезвонить. Павел Васильевич Сопоткин…
Звонить целому помощнику самого Громыко Галие сильно не хотелось, не ее уровень все же. Такого рода серьезные люди в орбиту ее повседневного общения абсолютно не входили. Но куда деваться, не заставлять же его завтра самого на работу ей перезванивать. Он, наверное, расстроится, решит, что она зазналась, раз не хочет сама перезвонить. Вдохнув и выдохнув, Галия дрожащей рукой набрала номер и поздоровалась с помощником Громыко, сказав, что звонит по поводу Павла Ивлева.
Тот тут же первым заговорил:
— Это вы Галия, супруга Павла Тарасовича Ивлева, правильно я понимаю?
— Да, верно, — подтвердила она.
— Ваша няня сказала, что вы можете более детально сказать, где сейчас Павел Тарасович. Дело в том, что министр хотел бы с ним в ближайшие дни увидеться. Лучше всего даже завтра. Он уже вернется в Москву к тому времени?
— Тут такое дело, — сказала Галия. — Павел Тарасович не сможет к министру подойти. Он сейчас в Италии находится. И раньше двадцать шестого марта он оттуда не вернется.
— В Италии? — удивленно переспросил чиновник. — А не подскажете, по какому поводу он туда выехал? В составе какой-то делегации?
— Нет, у него там визит на завод по производству чемоданов, несессеров и чего-то вот такого еще. Я, к сожалению, не все детали знаю.
— Завод по производству чемоданов… — озадаченно повторил помощник Громыко. — Хорошо, я сообщу Андрею Андреевичу, что раньше двадцать шестого марта Павел Тарасович к нему прийти не сможет. Вы тогда, пожалуйста, мой телефон супругу передайте, как он вернется. Попросите, чтобы он меня набрал по нему, хорошо? И не переживайте, беседа там ожидается вполне себе конструктивная. Уверен, что вашему мужу она понравится.
— Да, конечно, передам, — с готовностью подтвердила Галия, испытывая облегчение от того, что беседа с таким серьезным человеком уже заканчивается. И вроде бы она провела ее вполне достойно.
Попрощавшись, положила трубку и тут же выдохнула. Валентина Никаноровна по-доброму ей улыбнулась.
— Ничего, Галочка, привыкай с серьезными людьми разговаривать. Но Паша-то твой, вон как высоко поднялся. Уже сам помощник Громыко ему звонит. К министру пойдет беседовать.
— Да был он у него уже один раз, — несколько рассеянно сказала Галия.
— О как, второй раз пойдет беседовать с самим министром иностранных дел, знаменитым Громыко, — уважительно кивнула Валентина Никаноровна. — Уже даже не знаю, стоит ли мне продолжать его и дальше Павлом называть, или надо уже Павлом Тарасовичем.
Галия улыбнулась, поняв, что няня шутит, чтобы побыстрее ее в чувство привести после такого серьезного разговора. Вот только ей было непонятно. Радоваться ли ей или тревожиться из-за такого звонка. Что, интересно, министру иностранных дел от её мужа могло понадобиться вдруг?
Москва, МГУ
После пяти вечера на кафедре остались только два доцента. Методист и два лаборанта, само собой, как рабочее время закончилось, ушли. У остальных коллег либо были занятия, либо они уже дома находились.
Один из доцентов как раз с пары пришел. У другого пары два-три часа назад закончились, но он над курсом лекций работал.
Сначала при помощи лаборантов. А когда лаборанты ушли, уже сидел над распечатанным материалом. С красным карандашом отмечал то, что нужно будет еще исправить.
Доценты были старыми друзьями. Еще в аспирантуре подружились. Потом с разницей в один год диссертации защитили. Поскольку темы были схожие, на одну кафедру попали.
Дружили в том числе и семьями. Дачи взяли рядышком. Так что даже если они молчали в присутствии друг друга, то это была вполне дружеская тишина. Она для этих двоих была комфортной, как оно бывает между старыми друзьями. Им и молча рядом посидеть приятно.
Но неожиданно доцент Еремин заговорил.
— Слушай, Петрович, что вспомнил. Тут ко мне на днях забегал какой-то аспирант Бляхин. Знаешь такого?
— Бляхин?.. — задумчиво наморщил лоб Иванов. — Может быть, знаю. Тощий такой. Морда вечно недовольная. В аспирантуре уже третий год, правильно?
— Какой год у него аспирантура, я не скажу. Но по описанию вполне подходит. Так вот, он явно что-то негативное задумал в адрес Павла Ивлева, студента третьего курса. Да ты его точно помнишь. Он же с тобой в Берлин в прошлом году ездил вместо меня. Ты мне потом еще коробку кубинских сигар привез, которую он тебе подарил. Ничего, кстати, сигары оказались. Мы их с деканом вместе скурили, когда ездили с ним в Ленинград на повышение квалификации в этом январе. Декан, кстати, их очень даже одобрил.
— И как ты это понял? — с интересом спросил доцент Иванов.
— Он сразу в негативном свете расспросы об этом Павле Ивлеве построил. — начал рассказывать Ерёмин. — Мол, с прошлого года кандидат в члены партии. В конце марта уже на партсобрании в партию принимать надо будет. А человек он якобы недостойный. Вот ты с Ивлевым в Берлине много общался. Что скажешь, достойный он или недостойный? Но, само собой, я этому Бляхину ничего не скажу. Еще я не крысятничал в отношении студентов наших…
— Да нет, я и не сомневался, что ты Бляхину ничего не скажешь. Тоже мне поборник партийной чистоты. Пусть вместо того, чтобы какой-то компромат искать, диссертацией лучше занимается, — недовольно сказал Иванов.
— Да, я ему именно так и сам сказал, — подтвердил Еремин, улыбнувшись. — Так что по Ивлеву скажешь?
— Ты знаешь, вначале я очень злился, что наша совместная поездка в Берлин сорвалась. Но потом к парню присмотрелся. Нормальный парень. И, кстати говоря, он явно был недоволен, что его в Берлин отправили. Но умен, надо признать. Вот этот, если захочет, достаточно быстро кандидатскую и напишет, и защитит.
Я периодически статьи Ивлева теперь в «Труде» читаю и по радио его выступления слушаю. Соображает он очень неплохо. Эрудиция серьезная. В негативном плане ничего такого не приметил. Пока в поездке были, он и не пил практически алкоголь. И по бабам не бегал.
Все мероприятия, на которые нас посылали, исправно посещал. И даже с каким-то зарубежным журналистом сцепился на одном из них. Вполне патриотично себя повел, кстати говоря. Припёр своей аргументацией к стенке иностранца.
— Слушай, я думаю, надо бы Ивлева предупредить, раз парень он достойный, а за его спиной этот Бляхин бегает и пытается о нем какой-то негатив собрать. Нехорошо получится, если мы, зная о таких действиях Бляхина, в стороне останемся, как будто нам все равно. Когда-то такие вот Бляхины и за нами бегали, пытаясь навредить, а добрые люди заранее предупреждали, чтобы мы отпор могли дать. Что скажешь? — спросил его Еремин.
— Соглашусь тобой, Эдик. Но к студенту с такой вот информацией ходить — много чести, странно это будет выглядеть. Правда, я точно знаю, что о нем наша замдекана по науке очень печется. Я так понимаю, уже присмотрела его к себе в аспиранты.