Мышь!

Отец бы изменился в лице, весь ссутулился, нагибаясь к ней, навис бы, потащил в сарай, снял бы ремень, заставил вытянуть руки и держать перед собой, и начал хлестать её и спрашивать:

«Зачем сделала?»

«Ты дурная?»

«Ты чё позоришь меня?»

Мать била её от собственной ярости и злости, отец — не так. Она плакала, и орала, почти что выла от боли, а он всё равно заставлял её вытягивать руки, и снова бил, со всей силы, совершенно не стесняясь, что-то в нём просыпалось нечто такое, от чего становилось страшно, и бил он так долго, будто бы хотел, чтоб ей на всю жизнь хватило.

Но ей всё было мало, видимо…

«Не ври», «не воруй», «не прогуливай», «не ходи с мальчиками», «не кури», «не пей».

Если так подумать, она и правда во всём этом виновата, и раз за разом делала именно то, что ей запрещалось. И, конечно же, ей теперь никто не верит. Потому что она и правда врунья.

Наконец хлопнула входная дверь. Взрослые ушли. В квартире снова стало тихо и пусто.

Можно было вдохнуть полной грудью, но дышать она не могла — задыхалась. Она вскочила с кровати, прошлась по комнате, потом обратно. Открыла окно настежь — морозный воздух ворвался в комнату, но не принёс облегчения. Она рванула ворот свитера, растянула его, чувствуя, что он душит её. Даже думала залезть в мамину аптечку и принять что-то. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли тёмные круги.

Не хватает воздуха.

Словно что-то навалилось на неё и душит.

А она даже не понимает, что это. Просто огромная, чёрная, бесформенная масса, которая заполнила собой всю комнату, всю квартиру, весь мир, и теперь давит, давит, давит на грудную клетку, не давая сделать ни вдоха.

Становилось хуже, темнело в глазах. Она опустилась на пол, потом легла, свернулась клубочком прямо на разбросанных вещах, прижав колени к груди. Каждая мышца в теле была напряжена до предела, до дрожи. Так и отпустило. Не сразу, постепенно — хватка невидимого душителя ослабла, и Лера смогла сделать глубокий, судорожный вдох.

Плакать не хотелось. Слёзы кончились. Но было как-то грузно и тяжело в мыслях и теле. Словно у неё внутри что-то перегорело. Словно каким-то выключателем щёлкнули, и что-то важное выключилось, что-то вроде лампочки, которая давала свет и надежду. А теперь там только темнота и холод.

Чувствовала себя грязной. С головы до ног. Будто все эти обвинения, все эти взгляды, все эти унижения прилипли к коже маслянистой, вонючей плёнкой, которую не смыть никакой водой. Она набрала ванну и легла, не дожидаясь, пока та наполнится до конца.

Вода была почти горячей, почти обжигала. Но это было хорошо. Это было то, что нужно. Лера лежала неподвижно, глядя в потолок, и слушала, как вода в ванной медленно остывает и понемногу уходит через старую, плохо притёртую пробку. Из не закрывшегося до конца крана монотонно падали капли.

Кап.

Кап.

Кап.

Этот звук, такой простой и ритмичный, вдруг наполнился чудовищным смыслом. Словно все эти неприятности и всё это плохое по капле переполнили её до краёв, и теперь полилось через край с таким же тихим, неотвратимым звуком. Она больше так не может. Ни секунды. Это невыносимо — быть тут. Быть ею. Быть.

Взгляд Леры снова остановился на вскрытом бритвенном лезвии, которое лежало всё там же — на краю ванной. Оно пряталось среди мыльницы и пузырьков с шампунем — лёгкий, почти невесомый кусочек металла, который мог бы помочь. Она потянулась к нему мокрой рукой, взяла, начала вертеть в пальцах. Сталь уже покрылась лёгким налётом ржавчины, уже не отражала свет, не блистала, потускнела. Совсем как Лера.

А что, если этим лезвием резануть со всей дури? Не просто чиркнуть поперёк, как она делала в прошлый раз, чтобы заглушить душевную боль физической, а по-настоящему. Крови будет куда больше. Вся ванная будет в крови, и она будет лежать там, бледная и пустая под красной водой, как однажды показывали в каком-то страшном ночном фильме по телевизору.

Вызовут скорую.

Заберут в морг.

Потом похороны.

Или как это вообще делается? Мама поплачет. Будет жалеть о своих словах. Обо всём пожалеет. Если кто-то из школы придёт, будет нести жалостливую чушь о том, как они все её любили и как им будет её не хватать. Отпевать не будут — самоубийц ведь не отпевают, она это точно знала от бабушки. А она увидит папу. Или не увидит? Есть ли там вообще что-то? Или только чернота, как в том подвале?

Рука с лезвием задрожала. Она приложила холодный металл к внутренней стороне предплечья, туда, где под тонкой, почти прозрачной кожей синели жилки. Одно движение. Всего одно. И всё это закончится. Весь этот бесконечный, мучительный кошмар. Ей всё ещё отчаянно хотелось себя полоснуть, чтобы заглушить боль внутри болью снаружи — это желание никуда не делось, оно зудело под кожей, требовало выхода. Но какие-то остатки разума, какие-то глубоко запрятанные инстинкты крайне не хотели резать тело. И уж тем более выпускать кровь, удерживая лезвие глубоко в ране. Как-то это… неприятно. Больно. Страшно.

И в морге лежать не хочется. Холодно там, наверное. Одиноко. И на похоронах в гробу лежать не хочется — чтобы все пялились на неё, такую бледную и чужую. И не хочется, чтобы мама плакала — даже после всего, что та ей сказала. Не хочется, чтобы жалели её. Просто неприятно это. Неправильно.

Хочется жить.

Это осознание пришло внезапно, как удар тока. Несмотря ни на что… хочется жить. Просто другую какую-то жизнь. Чтоб никто её не трогал. Чтоб она могла гулять, где хочет, говорить, с кем хочет, ходить в гости, и чтобы у неё были друзья, которым не плевать. Хочется узнать, что стало с папой. Хочется посмотреть на море. Хочется жить. Пусть непонятно пока как, пусть непонятно, что делать… Пусть пока шторм.

«Спокойное море моряка не воспитает».

Она убрала лезвие обратно и отстранилась.

В этот момент в коридоре снова зазвонил телефон. Резкий, пронзительный звук разорвал тишину квартиры. Лера вздрогнула, вода в ванной колыхнулась. Она не вставала и не брала трубку, пока он не заткнулся. Просто лежала и слушала, как он надрывается, а потом смолкает.

Она пролежала так долго. Очень долго. Вся вода ушла сквозь плохую пробку, и она осталась лежать в пустой ванне, пока почти что не высохла.

Встала. Медленно выбралась из ванны, натянула на себя футболку и вышла в коридор. Побродила по квартире, не зажигая света.

В гостиной на диване, укрывшись пледом, спала вернувшаяся и какая-то жалкая мама. Лицо её даже во сне было напряжённым и несчастным. Даже вдруг стало жаль её.

Она вернулась в свою разгромленную комнату, порылась в сумке, которая чудом уцелела в этом погроме. Нашла сложенный вчетверо клочок бумаги с номером телефона Кости. Подошла к телефонному аппарату в коридоре, подняла трубку и набрала номер.

Тишина. Электрический шум, потрескивание на линии — тот самый, знакомый, от которого сердце начинало биться чаще. А потом в трубке задышали. Неглубоко, часто. Но это дыхание было другим — живым, тёплым.

— Да, — ответил немного искажённый помехами голос Кости.

— Привет, Кость… — она замялась, не зная, что говорить, как объяснить, зачем она позвонила. — Хочешь поговорить?